Читаем Тауганга онлайн бесплатно

Когда молодой профессор Рональд Оксенкруг прибыл на станцию «Тауганга» на обычном грузовом модуле, доставляющем не только новых работников, но и продукты и все остальное, чего нельзя было найти в космосе, никто даже и не подумал, что с его появлением изменится все. Поначалу дружный коллектив «Тауганга» не обратил на него никакого внимания. Модули ходили нерегулярно, и когда на складе заканчивались продукты, кухонный робот принимался кормить людей картошкой и бататами, произрастающими в теплице здесь же на станции. Несмотря на то, что все эти блюда были сдобрены огромным количеством ароматических добавок, призванных имитировать вкус мяса, курицы и даже апельсинов, в конечном итоге, все так и оставалось — картошкой и бататами.

Некоторые, особо предприимчивые члены экипажа начинали с аппетитом поглядывать на немногочисленную колонию экспериментальных кроликов, что доводило до кипения работников зоологического отсека. Кролики в космосе отказывались размножаться, и лишь иногда какая-нибудь самка вдруг производила потомство из одного крольчонка. Но это всегда случалось в то время, когда один из представителей этой семьи сдыхал, и освобождалось немного жизненного пространства. Поэтому уже два года, как численность в крольчатнике составляла всего пятнадцать особей, над которыми тряслись два зоолога — Лили и Франц. Была у них в отсеке и другая живность — мыши, насекомые и даже одинокий горный козел Петр, настолько старый, что его борода совсем поседела. Козел страдал депрессиями и поэтому Франц часто выводил его на смотровую палубу, где они вместе наблюдали восход Юпитера.

Экипаж «Тауганга» состоял из четырнадцати человек. И профессор Оксенкруг стал пятнадцатым, чем сравнял количество людей и кроликов на станции.

Едва он переступил порог, как оказался пленником первого помощника капитана — Ансельма Хью, в обязанности которого входил прием новоприбывших и их обустройство. Тот сразу же ухватил профессора за руку и отвел в его каюту, приговаривая:

— Вам у нас очень понравится. Вот увидите.

Это бормотание очень походило на зловещие заклинания, и заставило утомленного дорогой профессора слегка насторожиться. Но Ансельм был профессионалом в своем деле, заметив некоторую тревожность Оксенкруга, он продолжил говорить с успокоительными бархатными нотками в голосе, обычно действующими безотказно:

— У нас работают прекрасные люди. Вам здесь будет комфортно. Вам очень, очень здесь понравится.

Оксенкруг лишь пожал плечами и нервозно спросил:

— Как я должен к вам обращаться?

— У нас все по-свойски, называем друг друга по именам. Знаете, мы же словно одна семья. Меня зовут — Ансельм.

— Прекрасно, Ансельм. Я все понял. А теперь мне нужно привести себя в порядок и кое-что распаковать.

Он указал на огромный металлический сундук, который уже доставили в его каюту.

Ансельм заторопился, не желая казаться навязчивым, и на прощание сказал:

— Ждем вас к обеду в кают-компании.

Запах настоящей еды, просочился из кухни и донесся до самых отдаленных отсеков. Он манил оголодавших работников, он звал и очаровывал, он пел, и каждая ноту в его исполнении чуяли, измученные синтетическими запахами, носы. Поэтому еще за полчаса до обеда кают-компания начала заполняться. Профессор Оксенкруг появился последним, не зная еще, что являться к обеду можно не только по сигналу. В свои тридцать лет он был абсолютно наивен, работать в коллективе ему еще не приходилось, и вся его короткая профессиональная жизнь проходила перед компьютером, который заменил ему и начальника, и подчиненных, и маму с папой. И, конечно же, он не умел знакомиться с новыми людьми. Припомнив слова Ансельма, что «все здесь — одна семья», профессор Оксенкруг театрально быстро вошел в кают-компанию, словно проделывал это изо дня в день.

— Здравствуйте, — громко сказал он, перекрывая приглушенный шум разговоров. — Давайте знакомиться. Меня зовут профессор Рон Оксенкруг, но вы можете называть меня просто Рон!

Он перевел дух, и, заметив, что глаза присутствующих устремлены на него, добавил чуть потише:

— Или просто профессор Рон, если вам так будет привычнее.

На этой фразе силы его иссякли, и он беспомощно развел руками и уставился в пол.

А надо сказать, что профессор был очень хорош собой, и ему так шел серый рабочий комбинезон. Рон был высок, строен, а его бледное от вечного сидения перед монитором, лицо, красиво оттеняли густые темные волосы, небрежно вьющиеся надо лбом. Теперь же его растерянность и легкий румянец смущения приковали себе внимание всех трех женщин, сидевших за столом.

— Рон — это уменьшительное от Рональд или от Аарон? — нарочито писклявым голосом спросила одна из них, та, что была в розовом комбинезоне.

— Рональд, мое полное имя — Рональд, — с готовностью ответил профессор, и подкрепил свой ответ благодарным взглядом, чувствуя, что атмосфера начинает разряжаться.

Однако в ту же минуту услышал легкий смешок. Коллектив работников станции «Тауганга» явно решил проверить его на прочность. И кто знает, что еще бы произошло, но в этот момент в кают-компанию вошел Ансельм.

— Все собрались? — спросил он грозно. Значит так. Познакомьтесь с нашим новый коллегой. Он будет омолаживать мозг нашей станции, ее систему управления и жизнеобеспечения. Зовут его…

— Он уже представился, — буркнул угрюмый бородач. — Так что мы в курсе.

— Это наш ботаник и оператор теплицы, — пояснил Ансельм профессору. — Данте. Он бывает очень груб, но мы все очень хорошо к нему относимся.

— Все нормально, — ответил профессор, — просто скажите, где я могу сесть?

— Рядом с Одри, — быстро ответил Ансельм, и указал на девушку в розовом. — Вы будете с ней работать, потому что она и есть голосовой оператор нашей жизнеобеспечивающей системы. Еще с вами работает Ван Куанг, он программист и «специалист по железу». К сожалению, разработчик системы вышел на пенсию и вернулся на Землю. Но, к счастью, вы его замените.

Куанг, коротко кивнул, не выразив никаких эмоций.

— Потом перезнакомитесь с остальными. А сейчас возьмемся-ка за обед.

Оксенкруг уселся на указанное место и принялся украдкой рассматривать окружающих. Его мучили сомнения, он был робок и нерешителен, но все-таки решил попробовать показать себя в несвойственной ему манере. Просто попытаться скопировать поведение всех этих людей и показать им, что он такой же, как и они.

Дверь кухонного отсека распахнулась и в комнату вошла новая дама в зеленом комбинезоне, таком узком, что он казался второй ее кожей. За ней катился сервировочный столик с симметрично расставленными тарелками, полными еды.

— А вот и Лорин с едой! — обрадовался Ансельм, усаживаясь за стол.

Лорин казалась очень яркой. Густо накрашенные глаза и губы, а также пышные рыжие волосы придавали ей вид новой куклы, только что сошедшей с конвейера. Но надменное выражение лица соответствовало бы какой-нибудь баронессе, но никак не поварихе.

Профессор Рон, который таких женщин видел лишь на обложках глянцевых журналов, сначала застыл совершенно очарованный, а затем решил обратить на себя ее внимание.

— О, какой красивый у вас шеф-повар, — произнес он довольно громко, привстав со скамейки.

Сервировочный столик снял свой поднос с тарелками и обратился в стандартного кухонного робота. Он подкатился к профессору и сказал металлическим голосом:

— Здравствуйте. Я шеф-повар космической станции «Тауганга». Какие будут указания?

Оксенкруг отмахнулся от робота, как от надоедливой мухи, но тот продолжал:

— Какие будут указания? Какие будут указания? Дайте команду!

Лорин, наконец изволила обратить внимание на новичка и снисходительно произнесла:

— Красивый или красивая?

— Конечно, красивая, — поправился профессор. — Но если эта железяка шеф-повар, то тогда кто же вы? — Он помялся, не находя нужного слова, а потом это слово будто бы появилось само собой и буквально сорвалось с языка, — Неужели кухарка?

Ничего худшего и придумать было нельзя. Лорин залилась краской и выкрикнула, еле сдерживая гнев:

— Кухарка? Я оператор кухонных роботов!

— Дайте команду! Дайте команду! — надрывался шеф-повар.

— Можно хоть раз спокойно поесть? — взмолился кто-то. — В тишине и покое.

Профессор Оксенкруг плюхнулся на свое место и ухватился обеими руками за уши, горевшие пламенем в тусклом освещении кают-компании. Он умирал от стыда, и уже обдумывал планы, как вернуться на Землю из этого сумасшедшего дома. Конечно, прежде всего он ругал себя за несдержанность и неуклюжесть, но и испытывал жгучую обиду на всех, кто не захотел поддержать его в этот самый тяжелый день в его жизни. Если бы он только знал, что самые тяжелые дни ждут его впереди.

В каюты вели три длинных коридора, изолированных друг от друга. В первом жили капитан и его помощники, а также техники и инженеры, отвечающие за сохранность станции и ее работу. Во втором ученые и операторы роботов. Третий был пуст. Когда-то, когда станция еще была совсем новой, на ней работало почти тридцать человек. Со временем появились другие станции, более современные и комфортабельные, чем «Тауганга», но бросить ее пока не решались и оставили для обкатки разных новых изобретений, рассчитывая, что, если уж и случится неудача, так не жалко выбросить. Финансирование экипажа было сокращено до минимума, и поэтому теперь сюда прибывали либо совсем молодые специалисты, либо старики, ожидающие пенсии. Ну и, конечно, редкие изобретатели, в идеях которых «что-то было», но следовало проверить.

Три длинных коридора содержали в себе тридцать кают, но сейчас даже первые два не были заполнены. Тем не менее, профессор Оксенкруг получил жилище в пустом коридоре, потому что сразу выразил желание жить в тишине. Чтобы никто мимо двери не шастал в тяжелых ботинках по металлическому полу. В этот отсек мало, кто заглядывал, только иногда наведывался второй помощник капитана, слывший поэтом. В его распоряжении была самая дальняя каюта, граничащая со смотровой палубой. Там, в свободное время он писал свои стихи, которые потом читал каждому, кого удавалось поймать. Это были заунывные рифмы без начала и конца, воспевающие красоту Юпитера и блеклые цветы, произрастающие в теплице. Поговаривали, что второй помощник неравнодушен к Лорин, но он никогда не проявлял своих чувств, храня их глубоко внутри.

Несмотря на то, что первый день на станции прошел из рук вон плохо, профессор чувствовал себя сносно. Никто его больше не задевал, никто вслед не смеялся. Да и с чего бы. Люди были заняты повседневными делами и встречались только в кают-компании для того, чтобы поесть. Конечно, это помещение предназначалось и для общения в свободное время, и как утверждала судовой врач она же психолог, такое общение было необходимо для психического здоровья. Но почему-то работники почти не волновались о своем психическом здоровье, хотя очень бережно относились к своим нервам, и не желали участвовать в ссорах и скандалах, которые происходили каждый день. Они сумели воспроизвести в маленьком замкнутом пространстве особенности дремучего леса или бескрайней тундры, где люди крайне редко могут повстречаться для того, чтобы наорать на собеседника и с удовольствием друг друга оскорбить.

Поэтому в первые же дни профессор оказался привязанным к обществу Одри и Ван Куанга. Ван Куанг был «вещью в себе» и казалось, что совсем не имел человеческих эмоций. Его суровое лицо оживлялось только в те минуты, когда он чинил какой-нибудь компьютер, и древнее «железо» не желало подчинять его рукам. Вот тогда он и давал выход своему раздражению. Люди же, казалось, вовсе его не интересовали.

Одри была полной его противоположностью. Мимолетная мысль, движение души, реакция на чьи-то слова — все это сразу же отражалась на ее лице, особенно в живых карих глазах. Она говорила без умолку и очень любила задавать вопросы высоким детским голосом. Потому что знала — люди могут проигнорировать вопрос взрослого, но ребенку ответят в любом случае. Это была своеобразная игра, но благодаря ей Одри всегда оказывалась в центре внимания. Она первой начала называть профессора Рональдом, ей нравилось звучание этого имени. А вслед за ней и все остальные стали называть его именно так. Краткое Рон не прижилось.

После завтрака все разбредались по своим рабочим местам, тогда принимались за дело роботы-уборщики. Они убирали жилые помещения и кают-компанию. Роботов выпускали два раза в сутки, вечером они занимались уборкой зоофермы, теплицы, компьютерного зала и всего остального. Управляла ими Лорин, но ее почему-то раздражала безликость этих созданий. Поэтому, когда-то давно, какой-то программист заложил в их мозг немного человечности, изменив лексику. Уборщики делали свое дело сосредоточенно и по строгой схеме, поэтому каждый встречный был вынужден их обходить, чтобы не споткнуться. Высотой они были около двадцати пяти сантиметров, были привычными, а то, что привычно, часто и не замечаешь. Сами они никогда не уступали дорогу человеку, и поэтому Лорин велела им по время работы постоянно что-то говорить.

Профессор Рональд отправлялся как раз в компьютерный зал, чтобы начать установку новой системы. Это был его первый рабочий день. Он тащил тяжелый металлический ящик — съемный диск с чудовищно огромной памятью для хранения данных. Он был настолько задумчив, что даже не обратил внимания на шум. Естественно, что и робота на своем пути он не заметил, наткнулся на него. И чуть не упал. И только, когда выпрямился, услышал нудное металлическое бормотание:

— Ходют и ходют тут, субаки такие… Шкодют и мусорят…

— Черт бы тебя побрал, — ответил ему профессор, потирая ушибленную ногу.

— Не сквернословь. Это — грех. — Загудел робот. — Ходют и ходют тут, субаки такие…

В компьютерном зале его уже ждали оба сотрудника. Ван Куанг, сидя на корточках, ковырял тонкой штуковиной похожей на спицу испорченную плату. Одри в своем неизменном розовом комбинезоне сидела на краешке стола и задумчиво болтала ногой. Завидев профессора, Одри широко улыбнулась и одним прыжком подскочила к нему.

— Идем, — закричала она, — я познакомлю тебя с Нави.

Профессор попятился от такого напора, и никак не мог вспомнить, когда же они перешли на «ты». Но потом ему показалось, что это даже хорошо, потому что так было гораздо легче вживаться.

— Кто такой Нави? — спросил он удивленно. — Я еще не слышал это имя.

— Нави — мозг нашего корабля. Он управляет всем, что ты видишь и, так получается, что и нами тоже. Нашими жизнями. Он следит за уровнем кислорода, за давлением…

— Он просто какой-то гений, — пожал плечами профессор.