Читаем Я назвал его Галстуком онлайн бесплатно

Я назвал его Галстуком.

Ему нравилось это прозвище. Оно его забавляло. Красно-серые полоски на его груди. Именно таким я хочу его запомнить.

Прошло семь недель с тех пор, как я видел его в последний раз. За эти семь недель пожелтела и пожухла трава. Цикады стрекочут в деревьях. Галька хрустит под ногами. Непривычно пустынный парк в ярком полуденном свете. Поникшие цветы на ветках устало клонятся к земле. Бледно-голубой носовой платок застрял в кустах, и нет ни малейшего дуновения ветерка, чтобы его пошевелить. Тяжелый воздух давит на землю. И я подавлен. Я простился с тем, кто больше не вернется. Со вчерашнего дня я знаю это. Он больше не придет. Надо мной простирается небо, которое — навсегда? — впитало его в себя.

Я все еще не могу поверить, что мы попрощались навсегда. В моем представлении он может появиться в любое мгновение — может, как другой человек, может, с другим лицом, бросит на меня взгляд, говорящий: я здесь. Головой на север, улыбаясь вслед облакам. Он бы мог. Поэтому я здесь сижу.

Я сижу на нашей скамейке. До того, как она стала нашей, она была моей.

Я пришел сюда, чтобы убедиться, что трещина в стене, эта едва заметная трещина за полками, реальна не только внешне, но и внутренне. Целых два года я провел, глядя на нее. Целых два года в моей комнате в родительском доме. Я мог провести ее ломаную линию с закрытыми глазами. Она засела в моей голове и пошла дальше — в сердце и вены. Я и сам — бескровная трещина. Моя кожа мертвецки бледна, потому что давно не видела солнца. Иногда я тосковал по его лучам. Я представлял себе, каково было бы выйти на улицу и наконец понять: есть пространства, из которых не выбраться.

Холодным февральским утром я поддался этой тяге. Сквозь щель в занавесках я разглядел стаю ворон. Они взлетали и опускались, солнце играло на их крыльях и слепило меня. С резкой болью в глазах я нащупал путь вдоль стены своей комнаты к двери, распахнул ее, надел пальто и ботинки, тесноватые мне, вышел на улицу и двинулся дальше мимо домов и площадей. Несмотря на холод, по лбу катились капли пота, отчего я почувствовал странное удовлетворение: я все еще умею. Я умею переставлять ноги. Я не разучился. Все стремления потерять этот навык были напрасны.

Я не пытался себя обмануть. Мне по-прежнему хотелось уединения. Я никого не хотел встретить. Встретить кого-то — значит связать себя с ним. Протянуть невидимую нить. Между человеком и человеком. Воздух прошит прозрачными нитями. Встретить кого-то — значит стать частью его паутины, а этого следует избегать.

Я будто на первой тюремной прогулке. Потому что именно так, должно быть, чувствует себя заключенный, который носит с собой свой зарешеченный взгляд, точно зная, что несвободен. И когда я вспоминаю тот первый выход наружу, я кажусь себе персонажем черно-белого фильма посреди цветных декораций. Вокруг кричали краски. Желтые такси, красные почтовые ящики, синие рекламные щиты. Их громкость оглушала меня.

Задрав повыше воротник, я сворачивал за углы, стараясь ни на кого не наткнуться. Меня пугала возможность задеть мимоходом штаниной полу чужого пальто. Я прижал руки к телу и шел, шел, шел, не глядя по сторонам. Страшнее всего была мысль, что в один случайный миг чей-то взгляд сцепится с моим. На секунду они задержатся друг на друге. Эта мысль вызвала у меня тошноту. Я был ее сосудом. Полным до краев. Чем дальше я шел, тем сильнее ощущал тяжесть своего тела. Дымящегося тела среди многих таких же. Кто-то толкнул меня. Я не мог больше сдерживать рвоту. Зажав ладонью рот, я забежал в парк, и меня стошнило.

Я знал этот парк, и скамейку под кедром я знал. Далекое детство. Мама подзывает меня рукой, усаживает к себе на колени и, подняв указательный палец, показывает мне мир: «Смотри, воробей! Он чирикает». Ее дыхание на моих щеках. Мурашки в затылке. Волосы матери мягко колышутся. Мир такой дружелюбный, когда ты маленький, настолько маленький, что думаешь, что так будет всегда. Эта мысль промелькнула у меня, когда я снова увидел ее — скамейку моего детства. На ней я должен был усвоить, что все меняется и что, несмотря на это, стоит жить. Я до сих пор усваиваю этот урок.

Как сказал бы Галстук: «Это было решением».

Я и впрямь решил пройти по газону к скамейке и остановиться. Я стоял один, окутанный тишиной.

Вокруг не было никого, кто бы увидел, как я сделал шаг, потом еще и так, по спирали приближаясь, бродил вокруг скамейки. Когда я наконец сел, во рту ощутил этот привкус. Желание вернуться в детство. Снова смотреть на мир удивленными глазами. Я хочу сказать, что болезнь в первую очередь затронула мои глаза. Сердца коснулась только потом. И так я сидел в своей тонкой одежде. Еще тоньше была моя кожа, под которой я дрожал.

С того дня меня каждое утро тянуло сюда. Я смотрел, как падает снег, я смотрел, как он тает. Течет журчащим ручейком. С весной пришли люди и их голоса. Я сидел стиснув зубы. Снова позывы к рвоте. Трещина в стене отделяла меня от тех, кто был вплетен в сеть. Пара влюбленных прошла мимо меня, шепчась о чем-то. Сокровенные слова, которые доходили до моих ушей, звучали чуждо, как слова языка, которым я не владею.

— Я счастлив, — слышал я, — несказанно счастлив. Язык стал липким. Я проглотил рвоту.

Сомневаюсь, что меня кто-нибудь замечал, а если и замечал, то, вероятно, так, как можно заметить привидение. Ты видишь его ясно и отчетливо, не веришь своим глазам и моргаешь, чтобы изгнать это видение. Я был подобным призраком. Даже родители теперь едва меня различали. Когда я встречал их дома в прихожей или в коридоре, они недоверчиво бормотали: «А, это ты». Они давно не причисляли меня к семье. «Мы потеряли нашего сына. Он умер раньше времени» — вот как они, должно быть, думали. Я был для них живым мертвецом. Но со временем они смирились. Скорбь, которую они, возможно, поначалу испытывали, уступила место осознанию, что они не в силах вернуть меня, и какой бы странной ни была для них ситуация, даже странность вскоре стала обыденностью. Так мы и живем под одной крышей, и пока все это остается внутри семьи, они принимают такое существование за норму.

Сегодня я уже понимаю, что никого не встретить просто невозможно. Пока ты существуешь и дышишь, перед тобой весь мир. Невидимая нить соединяет тебя с ним с момента рождения. Чтобы разорвать ее, смерти недостаточно, и с этим ничего не поделаешь.

Но когда он только возник, я еще не знал этого. Я говорю «возник», потому что именно так и было. Он возник внезапно одним майским утром. Я все так же сидел на своей скамейке, высоко подняв воротник. Голубь взлетел. От взмахов его крыльев у меня закружилась голова. Я закрыл глаза. А когда снова открыл, он уже был здесь.

Саларимен[1]. На вид лет пятьдесят пять. Серый костюм, белая рубашка, галстук в красно-серую полоску. В правой руке болтался портфель из коричневой кожи. Он шел, размахивая им взад и вперед, ссутулившись и склонив голову. Он выглядел усталым. Не обращая на меня внимания, он сел на скамейку напротив. Закинул ногу на ногу. Застыл в таком положении. Неподвижно. На лице напряжение. Он словно чего-то ждал. Чего-то, что вот-вот случится. Постепенно его мышцы расслабились, и он со вздохом откинулся назад. В его вздохе было это что-то, чего так и не случилось.

Он вскользь посмотрел на часы и закурил. Клубы дыма поднимались в воздух. Это и стало началом нашего знакомства. Резкий запах дошел до носа. Ветер дул в мою сторону. Еще до того, как мы обменялись именами, этот ветер представил нас друг другу.

То был его вздох? Или манера стряхивать пепел? Самозабвенно, рассеянно. Он сидел напротив, и я не мог не смотреть на него.

Я смотрел на него как на хорошо знакомый предмет — зубную щетку, мочалку или кусок мыла, — который ты вдруг будто увидел в первый раз, совершенно оторванным от его предназначения. Быть может, именно эта знакомость вызвала во мне особый интерес. Его отутюженный облик напоминал тысячи других, ежедневно заполняющих улицы. Они вытекают из чрева города и исчезают в высоких зданиях, окна которых расчленяют небо. Заурядное, типичное по своей неприметности, бритое лицо провинциала, которое можно спутать с лицом другого человека. К примеру, моего отца. Да впрочем, любого отца. И все же он был здесь. Как и я.

Он снова вздохнул. На этот раз чуть тише. Я подумал, скорее даже почувствовал, что так вздыхает тот, кто не просто устал, а кто устал от жизни. Галстук сдавливал ему горло. Он ослабил его, снова посмотрел на часы. Как раз был полдень. Он распаковал свой бэнто. Рис с лососем и маринованными овощами.

Он ел медленно, по десять раз пережевывал каждый кусок. Он никуда не спешил. Холодный чай он потягивал маленькими глотками. Я наблюдал и за этим, уже даже не удивляясь самому себе. Хотя в то время мне было невыносимо смотреть, как кто-то ест и пьет. Но он делал это так бережно, что я позабыл о тошноте. Или как бы это описать: он ел и пил с полным осознанием, отчего повседневное действие становилось таким значимым. Он с благодарной улыбкой принимал каждое рисовое зернышко.

От кого-либо другого я бы просто сбежал, почувствовав в движении челюстей угрозу и опасность. Я находил чудовищным то, как еда попадала в рот и проскальзывала вниз, в пищевод. Я и сам неосознанно сглотнул. Внутреннее побуждение удержать себя в руках, несмотря ни на что удержать себя в руках, было для меня загадкой, от разгадки которой я старательно воздерживался. Лучше об этом не задумываться.

Закончив с обедом, он вновь стал обычным саларименом. Он раскрыл газету, начал читать спортивный раздел. «Клуб „Джайентс", — было напечатано жирным шрифтом, — одержал триумфальную победу». Он одобрительно кивал, водя пальцем вдоль строк. Кольцо. Значит, он женат. Женатый фанат «Джайентс». Он закурил очередную сигарету. Затем еще одну и еще, густой дым окутывал его.

В его присутствии парк стал как будто бы меньше. Теперь в нем были только две скамейки — его и моя — и несколько шагов, разделявших нас. Как долго он будет тут сидеть? Солнце перемещалось с юга на запад. Воздух остывал. Он скрестил руки. Раскрытая газета лежала у него на коленях. Школьники шумной гурьбой шли по газону. Две пожилые женщины жаловались на свои недуги.

— Такова жизнь, — сказала одна из них, — рождаешься, чтобы умереть.

Он задремал. Тяжелая голова упала на грудь. Газета полетела на землю.

— Конец может наступить в любой момент, — слышал я. — У меня порой уже никаких сил не остается на волнение.

Во сне его лицо расслабилось. Серебристые пряди спадали на лоб, за закрытыми веками проносилась череда снов. Его бедро дернулось. Я заметил тонкую ниточку слюны, свисающую из приоткрытого рта. Тогда я еще не мог подобрать подходящего слова для возникшего чувства. Только теперь оно пришло мне на ум. Сострадание. Или внезапное желание накрыть его.

Проснувшись наконец, он выглядел еще более уставшим, чем прежде.

Шесть часов.

Он затянул галстук потуже. Парк наполнился звуками надвигающегося вечера. Одна мать кричала: «Идем, пора домой!» Ее зов сочился нежностью. У меня возникло тянущее чувство в животе.

Он убрал волосы со лба, зевнул и встал. Взял портфель в правую руку. Нерешительно выждал секунду — зачем? — и его серая спина скрылась за деревьями. Я смотрел ему вслед, пока он окончательно не исчез, и, должно быть, именно в тот миг, в тот краткий миг, когда я потерял его из виду, я вздохнул так же, как он.

Ну и что с того. Я встряхнулся. Стряхнул его с себя. Какое мне дело до человека, которого я больше никогда не увижу? Меня охватила прежняя тошнота. Мне стало противно оттого, что я на уровне ощущений впутался в чужую судьбу. Как будто она меня касается. Полный отвращения, я стряхнул его со своих рук и ног. Как уже было сказано: тогда я еще ничего не понимал. В тот вечер, когда я лег в постель и простыня уже укачивала меня, не знаю почему, перед тем, как погрузиться в сон, я увидел его размытое лицо на стене. Я окунулся в воды своего непонимания. Сквозь щель в занавесках на них светила луна.

Когда я на следующий день отправился в парк, он все так же не выходил у меня из головы. В моих снах он являлся мне то рисовым зерном, то сигаретой, то бейсбольной битой, то галстуком. Последний облик был расплывчатым — мужчина в комнате без стен. С каждым шагом он становился все прозрачнее, я стирал его.

Добравшись до своей скамейки, я с облегчением обнаружил, что скамейка напротив тоже свободна. На том месте, где он вчера сидел, от него не осталось и следа. Бригада дворников как раз вычищала урны. Окурки уже подмели и собрали в мусорный пакет. Ни одна частичка пепла не указывала на его существование. Парк снова был большим. На одной из травинок, которые кое-где прорастали из гравия, сверкнула капля росы. Я наклонился к ней, она была согрета утренним солнцем. Когда я выпрямился, он, как и вчера, вдруг возник передо мной.

Я узнал его по кривой поступи. Точно он хотел от кого-то увильнуть. Так обычно передвигаются в хаотичной толпе. На нем был тот же костюм, та же рубашка, тот же галстук. Портфель, которым он так же размахивал. Повтор. Он сел, скрестил ноги, выждал немного, откинулся назад. Вздохнул. Тот же самый вздох. Выпустил клубы дыма из ноздрей и рта. Отныне все попытки стереть его из памяти были бы напрасны. Он засел во мне, стал человеком, о котором я мог сказать: я запомнил его.

С собой у него был кусок хлеба. Он неуклюже достал его из бумаги, разорвал на кусочки, скатал из них маленькие шарики и рассыпал перед стайкой воркующих голубей.

— Это вам, — слышал я его бормотание. А когда он закончил кормить их: — Кыш-кыш.

Вокруг него закружились белые перья. Одно приземлилось прямо на голову. Оно запуталось в зачесанных назад волосах и придало ему несколько причудливый вид. Сидел бы он в футболке и шортах, его можно было бы принять за ребенка. Даже скука, которая вскоре его одолела, выглядела ребяческой. Он беспокойно ерзал на скамейке. Бурил пятками землю. Надувал щеки, после чего медленно выпускал из них воздух.