Читаем Певец тропических островов онлайн бесплатно

Вниманию советского читателя предлагается роман Михала Хороманьского (1904–1972) «Певец тропических островов» (по-польски «Словацкий тропических островов»)[1].

Это первый роман на русском языке известного польского писателя. Вместе с тем это и одно из его последних произведений: три года спустя после выхода книги писателя не стало.

М. Хороманьский начинал свою литературную деятельность еще в довоенной Польше. К моменту появления «Певца…» он являлся уже автором более чем полутора десятков книг: романов, повестей, рассказов, пьес и очерков.

В последние годы жизни писателя литературная критика отмечала больше «странность» и «необычность» его романов, «парадоксы» его творчества, не вникая при этом глубоко в суть самих вещей. «Феномен» Хороманьского пытались даже объяснять необычайностью самой его жизненной и творческой судьбы.

Жизнь писателя действительно складывалась временами далеко не заурядным образом. Достаточно сказать, что будущий автор «Певца…» родился на Украине, в Елизаветграде (ныне Кировоград). Отец его — поляк, мать — русская. Приехав с матерью в 1924 году, вскоре после смерти отца, в Польшу, к родственникам, двадцатилетний Михал почти совсем не знал польского языка. Это были трудные для него времена, к тому же он был тяжело болен костным туберкулезом. Совсем еще молодой человек несколько лет чувствовал себя почти инвалидом. В эти годы Хороманьский много занимался переводом на русский язык стихов молодых польских поэтов. Постепенно он овладевал польским языком и начал пробовать свои силы как прозаик.

Первый же большой роман М. Хороманьского, «Ревность и медицина» (1932), сразу принес ему известность. Роман за год выдержал два издания (случай по тем временам почти невероятный!). Автор был удостоен премии молодых, присуждаемой Польской академией литературы, Роман тотчас же перевели на многие иностранные языки.

Чем же объяснялся этот успех?

Популярности книги отчасти способствовала уже ее «проблематика» — любовь, ревность, супружеская измена. Ведь это одна из «вечных» тем литературы. К тому же и сама проблема «любовного треугольника» была представлена Хороманьским своеобразно и небанально. Автор при этом не очень драматизирует события. Он повествует обо всем как бы с легкой иронией, давая тем самым понять читателю, что герои сумеют найти выход из положения и что время, когда такие дела решались пистолетом, дуэлью, миновало.

Единственное, что показано в романе без тени иронии, всерьез, — как раз больница, где жизнь и смерть соседствуют, где горе и человеческие страдания — ежедневный больничный «быт». И здесь автор предельно сдержан, подчас даже суховат. Но именно этим он и достигает наибольшего эффекта. Не случайно сцену, где рассказано, как герой романа хирург Тамтен оперирует свою возлюбленную Ребекку, критика единодушно причислила к классическим страницам польской литературы.

Две «сквозные» темы в книге, обозначенные в заглавии, развиваются, нигде не сливаясь, скорее даже противостоя друг другу: ревность и медицина, а другими словами — любовь и смерть. Контрастность и позволяет резким контуром выделить фигуры главных героев, задать как бы убыстренный, почти лихорадочный темп событиям. Недаром по страницам книги гуляет ветер, набирающий все большую силу, словно продувающий насквозь улочки небольшого городка. Симфония ветра — своего рода музыкальный аккомпанемент к бурному роману Тамтена и Ребекки. И эта музыка созвучна их чувству…

Шумный успех книги не вскружил голову молодому прозаику. Он продолжает сосредоточенно работать. Но новые публикации не получают того резонанса, что «Ревность и медицина». Его пьеса «Человек действия», поставленная незадолго до войны в одном из варшавских театров, проваливается. Вчерашние друзья печатают об этом спектакле уничижительные рецензии. М. Хороманьский всерьез начинает поговаривать о том, что намерен оставить литературу.

И он действительно прекращает писать. В 1938 году знакомится с берлинской танцовщицей Рут Сорель, приехавшей на гастроли в Варшаву, вскоре она становится его женой. Война застает их в Варшаве. Но им удается выехать через Австрию, Италию во Францию, потом они переправляются в Южную Америку. Пребывание в тамошнем эмигрантском мирке для Хороманьского оказывается невыносимым. Супруги переезжают в Канаду, в Монреаль. Здесь Рут Сорель организует в конце войны балетную школу, ставит балетные спектакли. Постановки имеют успех. Их материальное положение наконец-то существенно поправляется. Но Хороманьского угнетает другое: в эмиграции он не в состоянии писать.

Его творческая «пауза» длится почти два десятка лет, он понимает, что этот процесс, возможно, уже необратим. И у него появляется желание вернуться на родину, просто «чтобы умереть», как признается он позже без тени иронии или рисовки одному из своих варшавских друзей.

В 1957 году Хороманьский с женой снова в Варшаве. Первое время писатель занимается переизданием старых вещей: заново выходит «Ревность и медицина», он составляет сборник рассказов — из тех, что были рассеяны в довоенной периодике. А вскоре происходит удивительное: у Хороманьского снова наступает период интенсивной творческой активности. Большинство своих произведений он написал после возвращения в Польшу; за десять-двенадцать лет, отпущенных ему судьбой, он создает свыше десяти романов, много повестей и рассказов…

Творческая биография М. Хороманьского, таким образом, действительно во многом необычна. Это, впрочем, вовсе не значит, что необычностью ее можно объяснить всю особенность и неповторимость его книг.

Обратимся поэтому лучше к самому роману «Певец тропических островов». Книга имела немалый успех у читателей. За короткий срок ее потребовалось переиздать, чтобы удовлетворить растущий читательский спрос.

Интерес читателей как бы разминулся с заинтересованностью критики. Этот роман не вызвал в критике почти никакого отзвука: две-три коротенькие рецензии в литературной прессе — вот, по существу, и вся реакция. В чем же причина этого читательского успеха? У Хороманьского был свой постоянный и довольно широкий круг читателей, его книги, как правило, не залеживались на прилавках магазинов. Что же касается данного романа, то интерес к нему определялся еще одним дополнительным импульсом. Уже само название книги не могло не привлечь читателей: «Певец тропических островов» — это не кто иной, как Конрад. Джозеф Конрад — классик английской литературы и вместе с тем поляк Теодор Юзеф Конрад Коженёвский, к которому в Польше сохраняется устойчивый интерес.

Поначалу некоторые литераторы в Польше не могли простить Кон-ралу того, что он стал писать по-английски. Автор «Лорда Джима» болезненно воспринимал упреки. В одном из писем на родину к своему однофамильцу Юзефу Коженёвскому, директору библиотеки Ягеллонского университета, он писал: «… позволю себе заметить, что ни от национальности, ни от нашей общей фамилии я не отрекался успеха ради. Общеизвестно, что я остался поляком и что Юзеф Конрад — это два моих имени, данных мне при крещении, из которых второе я употребляю в качестве фамилии, дабы моя собственная не искажалась в устах чужеземцев, что для меня невыносимо! Не думаю, что я изменил родине, сумев доказать англичанам, что шляхтич с Украины способен быть не менее дельным моряком, чем они, и иметь возможность кое-что рассказать им на их родном языке».

Однако по мере того, как литературная слава Конрада росла, на родине отношение к нему менялось. Стали выходить многочисленные переводы его произведений на польский язык, что, конечно, способствовало росту популярности писателя.

В 30-е годы (когда и разворачивается действие романа М. Хороманьского) популярность Конрада в Польше еще более возрастает. Это обстоятельство нельзя объяснить простой «модой на Конрада», получившего широчайшее признание в англоязычных странах. Существеннее, пожалуй, другое. В произведениях поляка Конрада Коженёвского было нечто особое, находившее живой отзвук в сердцах польских читателей, а именно романтический порыв, свойственный любимым его героям, их гордость, мужество, готовность пожертвовать собой во имя дела — все то, что было связано у Конрада с польской национальной культурой, с творчеством великих польских поэтов-романтиков А. Мицкевича и Ю. Словацкого.

Возможность такой будущей своей популярности на родине как бы предугадал и даже отчасти пояснил сам автор «Тайфуна» в беседе с польским журналистом Марианом Домбровским еще в 1914 году. Он заметил: «Английские критики (ведь я действительно английский писатель), говоря обо мне, всегда добавляют, что во мне есть нечто непостижимое, непонятное, неуловимое. Только вы одни это неуловимое способны уловить, а непонятное постичь. Это мой польский характер. Польский характер, который я перенес в свои произведения из Мицкевича и Словацкого».

Пристальный интерес к Конраду в 30-е годы на родине объяснялся еще и значительными успехами представителей тогдашней польской психологической прозы. Именно в ту пору появились эпопея М. Домбровской «Ночи и дни», психологические романы 3. Налковской, М. Кунцевич, наконец, «Ревность и медицина» самого М. Хороманьского. Произведения Конрада, с его углубленным Исследованием человеческой психики, поведения человека в разного рода, как принято ныне говорить, экстремальных обстоятельствах, невольно оказывались в чем-то созвучны тогдашним творческим исканиям польских прозаиков.

Итак, уже само заглавие книги могло содействовать ее популярности. Однако при всем том перед нами вовсе не роман о Конраде. Действие его разворачивается в Варшаве накануне войны, когда самого Конрада уже не было в живых. Но вся атмосфера книги как бы пронизана конрадовским духом. Герои много говорят, спорят и мечтают о Конраде, обильно цитируют его.

Конрадойская тема особенно широко входит в роман с появлением на его страницах главного героя Леона Вахицкого. Именно он оказывается подлинным энтузиастом и поклонником конрадовского таланта.

Леон Вахицкий — тип мечтателя. Но при всей обаятельности характера этого молодого человека в нем есть некое пассивно-созерцательное начало. В Конраде его, пожалуй, больше привлекает чисто внешняя сторона — экзотика далеких, кажущихся сказочными и нереальными, жарких стран, тропических островов…

Здесь нет нужды хотя бы вкратце пересказывать основные сюжетные вехи романа. Необходимо только отметить, что в нем далеко не последнюю роль играет политическая подоплека некоторых реальных событий, имевших место в довоенной Польше. Однако факты подлинной политической хроники тех лет сочетаются здесь с авторским вымыслом, освещены несколько иронически-отстраненным отношением писателя к воспроизводимым им событиям. Все это создает совершенно особую, документально точную в деталях и вместе с тем гротесково броскую, картину.

Так, например, очень существенное место в романе отводится неким темным местам в биографии матери главного героя — Ванды Вахицкой, в прошлом видной фигуры из окружения Пилсудского. О матери Леона подробнее речь пойдет впереди. Отметим только одно: пытаясь прояснить некоторые подробности ее жизни, Леон, сам того не сознавая, оказывается в опасности. При своей мечтательности, житейской наивности он не сразу понимает, что становится невольной игрушкой в руках каких-то скрытых могущественных сил и организаций.

Такую скрытую, тайную силу воплощает в романе некий капитан Вечоркевич. Странная, зловещая и вместе с тем юмористическая фигура. И писатель представляет его с явной иронической интонацией. Он высмеивает саму манеру Вечоркевича напускать возможно больше тумана. Чего стоит его совершенно особая манера говорить, не договаривая слова. Уже одним этим Вечоркевич как бы дает понять своему достаточно наивному собеседнику, что в интересах конспирации он вынужден изъясняться этаким своеобразным «шифром», ибо «враг не дремлет!», поясняет капитан. Охотнее же и чаще всего в ходе «беседы» Вечоркевич переходит на язык жестов и мимики.

Вечоркевич, напоминая Леону о заслугах его покойной матери, уговаривает и его в меру сил послужить интересам «общего дела». Какова же суть «спецзадания»? Леону предлагается всерьез приударить за некой девицей, посещающей ресторанчик «Спортивный» на берегу Вислы.

Автор сознательно ведет свой рассказ так, что поручение Вечорке-вича можно воспринять и как некий розыгрыш, чтобы впоследствии (если потребуется) легче было сделать вид, будто никакого поручения на самом деле и не давалось.

Известная неопределенность, «размытость» контуров и очертаний в романе — сознательный авторский прием. Изображение персонажей и событий здесь нарочито не сфокусировано, не наведено на резкость. Контуры часто двоятся, картина расплывается. Действие будет до самого конца развиваться словно бы в какой-то дымке, в этаком летнем мареве (ведь события и происходят в невыносимо жаркие дни засушливого варшавского лета), когда все будто плывет перед глазами.

Попав в названный ресторанчик, Леон, как и подобает мечтателю, тотчас мысленно заселяет его конрадовскими персонажами. Таковыми кажутся ему и сам владелец «заведения», вечно озабоченный, клянущий свою судьбу коротышка Штайс, его дебелая жена, меланхолический кельнер Вальдемар, которого Леон про себя именует не иначе как Рикардо, имея в виду его коллегу по профессии из конрадовской «Победы». Даже в интерьере «Спортивного» обнаруживает герой романа много реалий, якобы сходных с теми, что описаны в упомянутой книге.

Конрадовский «настрой» Леона, ожидание того, что судьба подарит ему некое приключение, побуждают его действовать по своей собственной инициативе, а не по «сценарию» капитана Вечоркевича. В частности, он обращается к материнской биографии, пытается уточнить отдельные ее детали. В вещах покойной он обнаружил тщательно хранившийся полуобгоревший клочок бумаги с начертанными на нем торопливо словами: «Помни, в случае чего ты должна его убрать». Леон, не придав записке значения, все-таки прихватил ее с собой. Заинтересовался же он запиской только тогда, когда узнал, что в ченстоховский дом матери явились неизвестные «злоумышленники», которые перевернули в нем все вверх дном. Явно искали какой-то документ — возможно, как раз злополучную записку. Она, по мнению Леона, связана с каким-то преступлением, к которому причастна была и его мать. Ведь «сестра Ванда» (такова ее былая конспиративная кличка) являлась долголетним сотрудником Польской военной организации (ПОВ), созданной в 1914 году по инициативе Пилсудского и его сторонников.

Эта военная организация, действовавшая в Королевстве Польском, должна была оказать поддержку легионам Пилсудского, воевавшим на стороне Германии и Австро-Венгрии. Члены этой организации не остались и далее без работы: одни влились в армию, другие — в контрразведку.