Читаем Цвет черемухи онлайн бесплатно
Михаил Ворфоломеев
Цвет черемухи
Постоянный автор журнала "Москва" Михаил Алексеевич Ворфоломеев родился в 1947 году в городе Черемхово Иркутской области. Окончил Высшие театральные курсы при ГИТИСе. Автор более 40 пьес, среди которых такие известные, как "Занавески", "Мотивы", "Святой и грешный". По его сценариям снято более десяти фильмов ("Полынь - трава горькая", "Русь изначальная", "Бес", "А спать с чужой женой хорошо?" и другие); фильмы "Святой и грешный", "Миленький ты мой" выходят на экраны в этом году.
Автор четыре книг повестей и рассказов, романов "Без берегов", "За стеклом".
Лауреат премии И. А. Бунина "За лучший рассказ".
Всю зиму Сомов занимался разводом. И вот сейчас, когда все осталось позади, он сидел в пустой комнате, где под потолком одиноко висела на шнуре лампочка. Он сидел и думал, как хорошо, что все осталось позади. В углу были свалены книги, коробки с красками брошены в другом углу. Сомову шел тридцать третий год. Он успел выпустить два альбома, провел несколько выставок. Сейчас он много занимался портретом. Последней его работой был незаконченный портрет балерины. Глаза балерины смотрели устало, без блеска. Ей было лет двадцать пять. Она несколько раз звонила, спрашивала, когда они продолжат работу, но Сомов и сам не знал, когда он вернется к ней. Предстоял ремонт, а сейчас надо было хотя бы расставить книги. Расставляя книги, он нашел фотографию жены. Саша стояла облокотившись на перила маленького балкончика своей дачи. Высокая, с густыми, падающими на плечи волосами, она выглядела победительницей.
Еще раз поглядев на фотографию жены, Сомов тщательно и с удовольствием разорвал фотографию. И неожиданно пришло решение: как только потеплеет, съездить на родину, в Сибирь. Там у подножия Саян стояло старинное село Бельское, на реке Белой.
И вот сошел почерневший лед, зазеленели бульвары, женщины подставили солнцу белые плечи. Пришла весна, и Сомов, быстро собрав чемоданы, вылетел в Иркутск. Он летел в свое село, которое еще каким-то чудом помнил. Он даже помнил дом, где жила его тетка, Лукерья Лазаревна. Она была старшей сестрой его матери. Родители Сомова давно умерли, схоронены в маленьком районном городке. Все остальные его предки лежали на кладбище в Бельском.
Перелет занимал семь часов. И как только Сомов сел в самолет, он почувствовал облегчение. "Ну что ж, еду домой!"
* * *
Почти весь перелет Сомов проспал. прилетел ранним утром. Из аэропорта доехал на такси до электрички, а на ней до райцентра. Когда вышел на вокзальную площадь, замусоренную семечками, увидел людей, услышал их говорок, ему показалось, что он прожил долгую жизнь где-то за границей. И сейчас ему просто и хорошо. Люди оборачивались на него, не стесняясь, разглядывали одежду. На нем были зеленые брюки, легкие мокасины, куртка из турецкой лайки в тон брюкам. Даже запах французского одеколона не успел выветриться...
Подошел таксист, невысокий, с насмешливыми глазами.
- Чё, поедешь?
И это "чё", и то, как таксист, подмигнув, качнул головой в сторону машины, развеселили Сомова.
- Поедем, - сказал Сомов, и таксист, подхватив его тяжелые чемоданы, понес их к машине.
- А куда едем?
- В Бельское...
- Здорово! - обрадовался таксист. - А ты оттуда?
- Из Бельского, - ответил Сомов и сел рядом с таксистом.
Тот протянул ему жилистую, с грязными ногтями руку:
- Валерка.
Сомов пожал его руку и тоже назвался.
- Накинешь? Ехать далеко, а обратно пустым рейсом.
Сомов согласился, и повеселевший таксист помчал его в село. Асфальт скоро кончился, и пошла нетряская, мягкая земляная дорога. Над полями висели жаворонки, зеленые косы берез с нежными листочками на ветру. Было солнечно и просторно. Вдалеке темно-синей полосой угадывалась тайга.
"Неужели я домой еду?!" - еще раз сказал себе Сомов.
* * *
Пока ехали, таксист рассказывал Сомову свою жизнь. Слушал Сомов рассеянно, изредка покачивал головой, скорее из вежливости. Не доезжая километров двадцати, остановились попить у колодца. Сруб был долбленный из цельного дерева. Такие срубы Сомов видел только в Сибири. Таксист опустил журавль, бадья шумно набрала воду и медленно пошла вверх. Стояла такая тишина, что Сомов ошалело оглянулся.
Со вспаханных полей тянуло сыростью, пахло молодой крапивой и одуванчиками.
- Пей! - Таксист сверкнул ровными белыми зубами.
Сомов обхватил мокрую бадью и глотнул обжигающую воду.
Они сполоснули лица, и шофер, оставив воды в бадье - "чтобы не рассохлась", - закурил. Где-то голосисто пропел петух.
- А чё, отдыхать тут можно. - Шофер затянулся папиросой. - Я этой весной с тестем двенадцать мешков паданки с тайги приволок. ("Паданкой" зовутся в Сибири кедровые шишки, которые падают осенью и зимой на землю. Весной, когда земля освобождается от снега, шишки собирают.) Считай, четыре мешка чистого ореха. Жена продавала стаканами. Много получается. Счас хочу зайти осенью. Поколочу до ноября. Вывезу чистым орехом. Прямо в тайге отвею.
Помолчав, таксист спросил:
- А сколько у художников отпуск?
- У художников отпуска нет.
- А как же ты едешь?
- Я так, самовольно.
Через час машина уже катила по селу, оставляя за собой белесый след пыли. Сомов вглядывался в дома и не узнавал их. Словно осунулись и постарели дома. Раньше сибирский дом строился крепко. Низких домов не рубили. Дворы были обнесены толстыми тесовыми плахами, ворота ставили чуть не вровень с домом. Постепенно сибирский мужик уходил в город. Дома стояли десятки лет, но время брало свое, и какой-нибудь вдруг припадал на угол. Что-то до слез печальное есть в этом безмолвном поединке памяти и времени. Строились, конечно, и новые дома, но они были непомерно большими и кирпичными.
Сомов ехал вдоль улицы, вглядываясь в стариков, сидевших на лавочках, в проходивших людей, но никого не узнавал. Дом Панкратовых был крайним в селе. Он так и остался крайним.
Машина подъехала, таксист посигналил. Из ворот вышла тетка. Ее он узнал сразу. Невысокая, еще прямая, в старинного покроя сарафане, повязанная платочком, она испуганно оглядела Сомова. Узнав его, всплеснула руками. Губы ее затряслись.
- Приехал... - сказал Сомов и обнял старушку.
Тело ее было худеньким и легким.
- Чё же ты, Егорушка, писем-то не писал?..
Таксист выгружал чемоданы:
- Камни там, что ли? Бабка, открывай калитку, заносить стану...
Лукерья суетливо кинулась открывать калитку, потом двери. Сомов подхватил рюкзак, этюдник, пошел следом.
В доме было прохладно и очень чисто. Пол, как и раньше, был не крашен, а выскоблен до желтизны. Пахло побелкой.
- А я-то, - говорила Лукерья, - как чувствовала! Как знала, миленький ты мой, что приедешь! Печку выбелила. Так сёдни и тесто поставлю.
Из угла на Сомова глянула икона. На окнах цвела герань.
- Так чё же, обедать станем?
Отобедав и получив деньги, таксист уехал, пообещав свидеться. Лукерья села ближе к Сомову, погладила его по голове.
- Вон ты какой стал... Егорушка. А я все одна горе мыкаю. Смерти, вишь, Бог не дает. Да и то хорошо, что хожу сама! Еще поросеночка держу да телочку. Собака есть, да убежала, холера, куда-то. Исть захочет прискочит. - Старушка улыбалась щербатым ртом и все держала руку Сомова, словно боялась, что он вот-вот встанет и уйдет. - А где жена-то? - спросила Лукерья.
- Развелся я.
- Ну?! И детей бросил?
- Детей не было.
- Ну?! Порченая, чё ли, баба-то?
Сомов усмехнулся. "Порченая"! А ведь верно как, - подумалось ему, порченая". Это самое точное слово для его жены, для тысяч таких, как она... Порченая...
- Иди, иди-ка, мил дружок, разгуляйся! - сказала Лукерья. - Поди, все позабыл?
- Нет. Все помню.
- Надолго ты?
- Не знаю, тетя... Торопиться не буду.
Прежде всего Сомов решил пойти в магазин и купить себе сапоги. Сельповский магазин был посреди села, наверху. Напротив стояла белая каменная церковь с деревянной рубленой часовней. Она уже давно не действовала, и в ней хранили горючее.
В магазине было прохладно, пахло резиновой обувью. Сомов, купив себе кирзовые сапоги, вышел. Продавщица, не выдержав, поспешила следом и спросила, к кому он приехал. А когда Сомов сказал, продавщица взметнула вверх белесые брови. Сомов оглядел ее крупную фигуру, белые икры, белые, обнаженные до плеч руки и подумал, что не худо было бы сделать ее портрет. Продавщице было лет двадцать пять, но, в отличие от балерины, ее глаза блестели живо и молодо. Перехватив взгляд Сомова, она покраснела и, кокетливо склонив к плечу голову, попросила его приходить.
- К концу месяца рубашки будут импортные.
- Хорошо, я зайду. А как вас зовут?
- Меня-то? Ой, да Валей меня зовут.
- Хорошо, Валентина, жди, - улыбнулся ей Сомов.
За магазином был клуб, тут же, рядом, - школа и правление колхоза. Сомов спустился к реке. На берегу стояли лодки, мостки. Вода шла сильно, но уже светлая и чистая. В средней полосе России не бывает таких чистых рек, какие есть в Сибири. Собираясь из горных ручейков и речушек, реки эти стремительны. Вода не успевает ни застояться, ни согреться в них. Когда плывешь по такой реке, то кажется, что не по воде, а по воздуху несет тебя.
Серебристо-серая галька лежала по берегу. На противоположной стороне Белой зацвела черемуха. Ее густой, горьковатый запах, смешанный с холодным речным воздухом, ошеломил Сомова, и он вдруг осознал, что двадцать лет жил без этого запаха... Без близких, видимых в ясный день Саянских гор, без старой мельницы, возле которой белели каменные жернова. Это была его родина, родина его предков. И слово "родина" как никогда близко ощутил он именно сейчас, а не тогда, когда жил в Москве или бывал в Париже.
Черемуховый запах струился через реку. Пройдет два-три дня, и черемуха распустится в селе и в округе. Тогда наступят холода. Черемуховый белый наряд отбрасывает солнечные лучи, как снег. Легкие морозные утра с сухим воздухом и запахом смолья делают сибирского человека здоровым.
Сомов медленно шел околицей к своему дому. Ближе к реке, почти у самого луга, стоял самый интересный в Бельском дом. Сразу после декабрьского восстания 1825 года приехала сосланная сюда княжеская семья. Князь нанял мужиков, благо денег у него хватало, и те построили ему необычайно красивый дом. Размерами он был невелик и так аккуратно сложен, что больше походил на игрушечный. До сих пор он радовал глаз, и Сомов подумал, что надо нарисовать и его, и чудом уцелевшие старые дома. Все уходило прочь с этих некогда богатых земель. Земля нуждалась в рабочих руках, а руки эти перехватывал город...
Наверху вдоль реки тянулось село, стояли дома, огороды спускались к реке, но не близко. До воды еще надо было идти метров пятьдесят. Почти в каждом огороде Сомов видел женские фигуры, большей частью это были женщины пожилые или вовсе старые. Молодые были на ферме, в птичнике или в поле. Хороший день в сибирских землях - настоящий подарок и земле, и людям. За один день успевала зазеленеть трава, проклюнуться ландыши. А сон-трава уже доцветала на солнце. Ее большие кувшинчатые цветы были то чисто-белыми, то синими, то нежно-желтыми с травянистым оттенком. Уже зажелтела куриная слепота и у воды расцвел лютик. Сомов вспомнил, что раньше по склонам гор цвела саранка. Ее яркие, влажные, как женские губы, цветы были заметны издали. Мальчиком он копал луковицы саранок и ел их. Тогда они казались ему очень вкусными... Там, дальше, где река круто заворачивала к востоку, берег был скалистым и переходил в гору. По горе белела ниткой тропа. Ее проделали еще в старину, когда из Бельского люди ходили на ту сторону горы, где был поставлен фарфоровый завод. Он и сейчас работал, но уже не выпускал знаменитую сибирскую посуду, а перешел на ширпотреб.
Проходя через луг, Сомов свернул к княжескому дому. У окон дома зацветало несколько кустов сирени. Цветы еще не распустились и висели зеленовато-серыми гроздьями.
У ворот на легкой лавочке он увидел девушку лет семнадцати. У нее были темные с каштановым проблеском волосы, такие же темные глаза и очень бледное лицо. Сомов остановился. Ноги девушки были укутаны в одеяло. Увидев Сомова, она вспыхнула нежным румянцем и нервно дернула края платка, что лежал на ее плечах. Сомова поразили красота этой девушки и затаенная боль в глазах... Он улыбнулся и подошел ближе.
- Вышли погреться? - спросил он как можно развязнее.
Девушка ничего не ответила, только покраснела еще больше.
- А ведь мы почти соседи, - продолжал Сомов. - Можно, я с вами посижу?
Девушка молчала, но Сомов уже сел. Теперь ее руки лежали на коленях. Тонкие, с продолговатыми ногтями, они очень напоминали руки, которые так любили изображать на своих полотнах итальянцы эпохи Возрождения.
- Я живу почти напротив. - Сомов показал дом Лукерьи.
- Там живет Лукерья Лазаревна... - глядя в землю, сказала девушка.
- Да! - обрадованно заговорил Сомов. - Это моя тетя. Больше у меня никого в целом свете. Я и она. Я родился в этом селе и прожил здесь десять лет...
Девушка несмело подняла на него глаза, синие, опушенные длинными темными ресницами. Кожа была настолько белой и чистой, что хотелось ее потрогать - бывает ли такая?
- Я знаю, вы художник... Вы в Москве живете.
- Верно! Меня зовут Егор. А вас?
- Надя.
- Вы здешняя?
- Нет... Я тут год живу... С бабушкой. Я из райцентра...
- С кем это ты? - услышал вдруг Сомов женский голос.
Из калитки вышла высокая, статная старуха с темно-синими глазами и робко улыбнулась.
Сомов поднялся:
- Здравствуйте, я ваш сосед. Приехал к тетке, Лукерье Лазаревне.
Женщина поклонилась и покраснела так же, как вначале Надя.
- Марья Касьяновна. - Она еще раз поклонилась. - Вы уж, верно, и не помните меня? А то ведь маленьким часто ко мне бегали...
Сомов пристально вглядывался в ее лицо. Старушка вовсе застеснялась. Одета она была во все темное и повязана темной косынкой. Сомов ее вспомнил. Тогда она носила такую же темную одежду и была очень красивой. Еще и сейчас она была красивой, но тогда... Его отец, Петр Касьянович Сомов, был влюблен... И именно из-за нее мать уехала из села и увезла сына и мужа. Ни матери, ни отца уже не было в живых, а она, та самая, о которой мать так не любила вспоминать, сейчас стояла перед ним...
- Вы на Петра похожи, - сказала она, - а волосы как у Насти. А это вот внучка моя.
Марья Касьяновна присела к Наде, и та сразу прильнула к ней.
Сейчас, когда их лица были рядом, Сомов удивлялся их сходству. Они были похожи и так прекрасны, что хотелось смотреть и смотреть на них. Главным в их лицах были глаза - блестящие, влажные у Нади и уже потускневшие и печальные у ее бабушки. "Надо их обязательно нарисовать", решил Сомов.
- Хотите, я сделаю ваши портреты?
Марья Касьяновна грустно покачала головой:
- Вот Наденькин, пожалуй, уж и надо бы. А мой... На что мне? - она улыбнулась. Зубы ее были белыми и ровными. - Ну, поди, домой пора? спросила она внучку.
- Нет, нет! - испугалась Наденька. - Попозже, бабушка! Чуть попозже!
