Читаем Индия. Записки белого человека (отрывки) онлайн бесплатно

Мне было четыре года, не больше — в пять наша семья переехала в отдельную квартиру, а до этого мы, по словам мамы, ютились в углу у бабушки. Так вот, однажды я пришел со двора страшно грязным. Собственно, я редко приходил другим. Бабушка едва успевала стирать мою одежду. При этом она вечно ругалась: «Вы только взгляните на него, чистый трубочист!» На трубочиста я не обижался: так называли внуков все бабушки. Но, похоже, в тот раз я пришел грязнее обычного. Бабушка, вынимая меня из набухших от грязи штанов, неожиданно горько выдохнула:

— Ты — мой черный человек!

— Почему черный? — наивно спросил я.

— Потому что белые люди так себя не ведут.

Как должны себя вести белые люди, я и по сейчас не знаю. И спросить, увы, некого. Уверен, бабушка имела в виду все, что угодно, только не цвет кожи. Была она на десять лет старше Великой Октябрьской социалистической революции и, как большинству советских людей, расизм ей был чужд. Скорее всего, ее идеальный белый человек был похож на героев Киплинга: умный, смелый, благородный и, конечно же, чистый. А черный человек, возможно, тоже был прекрасен и светел душой, но малограмотен и грязен телом. И уж конечно, любила она обоих!

Бедная моя бабушка. Бедный, бедный Киплинг! И мы — мы тоже бедные: уж больно неумно живем. Чтобы понять это, не нужно ехать в Индию. Но я уже здесь! Я — «сахиб», «белая обезьяна» — шатаюсь по Индии, наблюдаю за туземцами и время от времени что-то беспорядочно записываю в толстый блокнот. Так и получаются эти записки страшно далекого от идеала Белого человека (БЧ).

Среди зимы, когда снега накрывают Москву по самые кремлевские звезды, или осенью, когда дожди стучат по крышам, как медяки в кружках у нищих, однажды идешь мимо здания Московского правительства, что на Тверской, невесело думаешь о чем-то своем и вдруг застываешь на месте, словно окликнул кто-то. Не крути головой! Вон он, над тобой, навис черной тучей на черном коне, взглядом как копьем пронзает, длань протянул в сторону аэропорта Домодедово и говорит, не разжимая губ.

О чем это он? Про что так невесело?

Про снег с дождем, про трещину в паху у лошади, про до смерти надоевшего Лужкова... И получается, что будь его воля, так немедленно он и оставил бы он свой пьедестал в центре Москвы, и отправился бы в теплые края.

Куда? А хоть бы и в Индию! Вон сапоги уже сколько лет твердят об Индийском океане.

Он замолкает, и ты уходишь в дождь со снегом. И к моменту, когда добираешься до дома, у тебя готов текст объявления о сдаче квартиры. А через два дня появляется тот, кто будет в ней жить.

...И вот ты уже сидишь на скале и смотришь вниз на бесконечные волны, и молишь Бога о том, чтобы нефть в мире не подешевела, чтобы у квартиросъемщика не кончались деньги и, как это ни подло, о том, чтобы Индия всегда оставалась страной третьего мира, где можно спать, есть, заниматься йогой и медитациями, учиться массажу и игре на флейте — и все за триста долларов в месяц.

— Бабу, бабу-у! — ноет бабушка и сотрясает воздух культями, прося милостыню. А обрубки такие гладкие, словно никогда и не было у нее ни пальцев, ни ладошек.

Каких только нищих нет в МакЛеод Гандже! Любых представьте — безруких, безногих, слепых, изуродованных болезнями — и, можете не сомневаться, все найдутся. Не у автобусной остановки, так возле входа в гостиницу «Тибет», не там, так рядом с храмом Далай Ламы. Но есть среди здешних попрошаек такие, каких и вообразить-то непросто: уродцы с вывернутыми конечностями — они самые страшные! Ползет такой, поспешая за тобой, одна нога торчит от груди пистолетом, другая, переломанная в ста местах, загибается за спину, как хвост скорпиона. А передвигается он на руках. И вот ведь, не отстает ни на шаг, в глаза заглядывает и тянет со счастливой улыбкой: «Бабу, ба-а-абу!»

Ну, какой я, в самом деле, бабу?! В Индии так называют людей степенных и обеспеченных. А я — дерьмо-дерьмом, иду в линялой майке и полотняных штанах, и на ходу жую мандарины. Я уже неделю не могу получить деньги в местном офисе «Маниграма» и потому расплачиваюсь с нищими цитрусовыми. Вот тебе, бабушка, долька. Вот тебе, мальчик, половинка. Держи и ты, дядя! Помолитесь там за меня, кому надо.

Каждую ночь, выходя на балкон и всматриваясь в густую темноту ночного МакЛеод Ганджа, я клянусь самой страшной клятвой сменить жилье. Снизу, с улочки, ведущей к главной площади и дальше к храму Далай Ламы, и сверху, со склонов гор, справа и слева, из таких же, как мой, ступенями поднимающихся к вершине холма домов, несется яростный собачий лай.

Я ненавижу собак МакЛеод Ганджа и не понимаю, почему местные жители терпят этих тварей. Ну, буддисты, ясное дело, но ведь не мазохисты же! Утром я всматриваюсь в прохожих, пытаясь понять, как им спалось минувшей ночью. Но лица тибетцев невозмутимы.

Я бы давно уже перебрался в другое, более спокойное место, если бы не вид с балкона и не прогулки по лестницам, которые, переносясь от дома к дому, заменяют улочки и придают поселку неповторимую красоту.

К середине дня, бродя по этим лестницам с фотоаппаратом в руках, протискиваясь в щели между домами, норовя сломать шею при очередном спуске по бетонным желобам для стока дождевых вод, я забываю о ночных страданиях и уже не хочу никуда переезжать.

Из собачьего лая, пусть и оглушительного, истории не скроишь. Я и не стал бы рассказывать о своих мучениях, если бы не одно происшествие. На днях, гуляя по лестницам МакЛеод Ганджа, я оказался в незнакомом районе, и сколько ни пытался выбраться, проходы либо заканчивались тупиками, либо приводили туда, где я уже бывал.

Наконец, я заплутал окончательно. Дома прижимались так плотно друг к другу, что видневшийся вверху крошечный клочок неба почти не давал света. Я не мог понять, как сюда попал: с четырех сторон теснились дома тибетской бедноты, где вместо дверей висели старые поблекшие от времени куски ткани.

Внезапно в метре от меня раздался лай. Это было так неожиданно, что я невольно отшатнулся. За невысокой оградой, отделявшей крошечную террасу, сгрудившись, лежали шесть или семь собак. Через мгновение все они, повернув морды в мою сторону, заходились в истошном лае.

Прошло еще несколько минут и на террасе показалась старуха. Заметив меня, она шикнула на свору, и та тотчас умолкла. Я только и нашел спросить, зачем ей столько собак, но вместо ответа она махнула рукой, приглашая следовать за ней. Мы поднялись по металлической лестнице на площадку с баком для воды, а оттуда по назаметному снизу коридору к еще одному загону, где еще по меньшей мере десять огромных псов стояли на задних лапах, упершись передними в деревянный забор, и заходились в собачьей истерике.

Здесь было немного светлее, и я достал фотоаппарат, чтобы сделать несколько снимков. Но старуха не желала ждать, она настойчиво звала меня куда-то еще. Возле третьего загона я обнаружил проход между домами. Прежде, чем уйти, я окликнул старуху — раз, потом еще раз, уже громче. Но она, не оборачиваясь, уходила дальше, туда, откуда давно уже доносились голоса собак. И только тут я понял, что моя провожатая была совершенно глухой.

Поезд везет меня из Гокарны в Дели. Полтора суток кряду стучат колеса, кричат продавцы, разговаривают попутчики. На скамейке напротив меня сидит мальчик и что есть мочи дудит в свистульку: в какой-то момент он заметил, что меня это раздражает, и теперь, всякий раз подув, бросает внимательный взгляд в мою сторону. От этого или от чего-то еще мне становится очень одиноко.

Я достаю из рюкзака круглый пластмассовый футляр и выхожу в тамбур. В футляре — флейта. Я купил ее три недели назад у замечательного мастера в Варкале. У нее глубокий бархатистый голос, она приятна наощупь: бамбук кажется прохладным в жаркие дневные часы. Он обожжен для прочности — говорят, это защищает флейту от перепадов температур. Так это или нет, не знаю, но мне нравится ее запах, он напоминает просмоленные лыжи из детства. Флейта — единственное родное мне существо в этом вагоне.

В тамбуре я бережно достаю ее из футляра, подношу к губам и как учил меня мастер из Варкалы, резко, словно сплевывая, дую в основное отверстие, закрывая пальцами шесть остальных. И рождается звук. Это «до» средней октавы.

Бансури, продольная флейта — один из самых древних инструментов. От нее ведет историю ее родная сестра, флейта классическая. Если сделать переложение, то на бансури можно играть классику — Моцарта, Баха... Но я взял в руки флейту впервые три недели назад. У меня пока мало что получается. Я сумел лишь подобрать старинную немецкую песню. Там есть одно очень сложное место, где на форсаже надо перейти с «ре» средней октавы на «соль» малой. Вот так…

Я еду из Гокарны в Дели. Тридцать шесть часов — это очень утомительный и долгий путь. В темноте не разобрать, где мы катим. Города похожи один на другой, люди схожи друг с другом, и дни почти неразличимы. Я играю на флейте в тамбуре, и индийцы — десяток смуглолицых мужчин и женщин — толпятся вокруг меня. Они любопытны до навязчивости и, кажется, способны влезть внутрь моего бамбукового инструмента. А вокруг глухая южная ночь, и стук колес, и голос флейты. Нет-нет, я не упрям — я готов немедленно прекратить игру, если они заткнут своего ребенка! Господи, неужели ни один не чувствует, как мне херово среди вас?!

Она сидела у окна вегетарианской забегаловки, каких в МакЛеод Гандже множество, и смотрела на узкую улочку, запруженную торговцами, нищими и туристами. Я зацепился за ее взгляд, и вопрос, где пообедать, решился сам собой. Как раз тогда, когда я входил, ей принесли еду: рис и тарелку приготовленных на пару овощей. Она как-то грустно, чуть в сторону улыбнулась, поймав мой взгляд. Я сел за соседний столик и продолжил украдкой наблюдать за незнакомкой.

У нее была крупная, красиво посаженная голова. Из-за короткой стрижки, неподвижные серые глаза казались больше, чем были на самом деле. Перед тем, как подцепить овощи, она всякий раз по-детски хмурилась. Было заметно, что палочками она пользуется нечасто.

— Вы художник? — спросила она, слегка повернувшись в мою сторону. — Вы так на меня смотрите, словно портрет рисуете.

Из-за едва заметного акцента и очень светлой кожи я принял ее за шведку, но она оказалась голландкой. Разговор возник сам собой и без принуждений и усилий тек своим чередом. Я заказал тофу с черными китайскими грибами и пересел за ее столик. Вскоре я уже знал, что она не замужем и путешествует по Индии одна. Было удивительно, что наши пути не пересеклись раньше, такой неслучайной и нужной казалась эта встреча.

Она жила в МакЛеод Гандже с февраля и пока не собиралась уезжать. Зарабатывала она тем, что писала любовные романы — по книжке в месяц, а тратила на уроки шиацу.

— Сделаешь мне массаж? — спросил я и с улыбкой положил свою руку поверх ее руки. Она осторожно высвободила ладонь и быстро нажала на точку между большим и указательным пальцами. Это было так неожиданно, что я не удержался и вскрикнул.

— Сделаю, — спокойно сказала она и еще минут пять потом сидела и ждала, пока я доедал тофу с грибами.

Мы расплатились и вышли из кафе. Надо было решать, что делать дальше. Я взял ее за руку и хотел предложить пойти в кино, но вторично, как тогда, когда она нажала на болевую точку, по телу прошел электрический ток: левая, до сих пор скрытая под столом рука незнакомки заканчивалась безобразным обрубком, из которого торчали три крошечных, похожих на фасолины пальца.

Я поднял глаза и встретился с ее улыбкой — грустной, нацеленной мимо меня и неизвестно кому предназначенной. Мы шли еще некоторое время вместе. Потом она остановилась у киоска с украшениями, а я, стараясь выглядеть как можно более естественно, пошел дальше.

Я иду от гостиницы на берегу океана к храму Джаганнатха в центре Пури, а он медленно едет за мной и занудным голосом убеждает, что пешком мне не дойти.

— Поехали, сэр! — монотонно повторяет рикша, и я понимаю, что мне от него не отделаться, и что прогулка, обещавшая быть спокойной и радостной, превращается в испытание.

— Сколько? — спрашиваю я, не выдержав.

— Недорого! — ухмыляется рикша и распахивает передо мной дверцу кабины. Он чувствует себя хозяином положения, но я делаю вид, что не заметил раскрытой дверцы. Если сесть, не договорившись о цене, то поездка, наверняка, окажется дороже, чем на такси.

— Сколько, недорого?

— Недорого, значит совсем чуть-чуть!

Рикша смеется, и я смеюсь в ответ. Бог с ней с прогулкой, есть вещи и позабавнее! Мы оба смеемся, но при этом я продолжаю идти пешком, а он едет следом. Наконец, то ли заскучав, то ли поняв, что чем ближе храм, тем меньше у него шансов заработать, рикша сдается и называет цену.

— Двадцать рупий, сэр! Всего двадцать рупий! — он уверен, что я соглашусь: цена нормальная. Но я делаю изумленное лицо и говорю:

— Ты сошел с ума! За такие деньги можно доехать отсюда до Бхубанешвара. Ты что хочешь стать миллионером за мой счет?!

Рикша потрясен ответом настолько, что тотчас же соглашается на пятнадцать. Но мне этого мало.

— Десять, — я не даю противнику оправиться и застываю поперек дороги, перегораживая путь коляске.

Рикша мрачнеет. Столько платят за проезд местные. Согласиться на такой бакшиш от белого — признать полное поражение. В другое время он бы высказал все, что думает обо мне, но дело зашло слишком далеко — он столько времени потратил на мою обработку! Стараясь не смотреть мне в глаза, он показывает на кабину.

— Так десять, договорились? — для верности переспрашиваю я, и он молча кивает головой. Как только я устраиваюсь внутри, рикша начинает крутить педали с такой скоростью, что по сторонам в ужасе разбегаются магазины, лавки, лавчонки.

— Эй, помедленнее! — кричу я ему, но он, не обращая внимания, прет в сторону храма и на ходу успевает махнуть рукой знакомым: как-никак, он при деле, и в коляске у него — сахиб, хотя и омерзительно жадный.

Через десять минут мы на месте. Я выхожу из коляски и лениво лезу в карман. Он протягивает руку за деньгами, и в его ладони оказываются три бумажки по десять рупий.

На следующее утро рикша ждет у гостиницы. Чтобы не упустить странного клиента, он приезжает к шести, и когда в девять я выхожу из номера, он издалека радостно улыбается и загодя распахивает дверцу коляски. Его зовут Раджу, ему 23 года, он услужлив без подобострастия, и у него веселый нрав. Три дня он возит меня, показывая местные достопримечательности, и пытается быть еще и экскурсоводом. Когда Раджу чего-то не знает, он тут же придумывает. Он путает названия рыб, деревьев и храмов. Но мне это не важно, мне интересен он сам.

В пути мы разговариваем. Мы подтруниваем друг над другом, как старые знакомые, но при этом Раджу не забывает после каждой фразы добавлять «сэр». Он распрашивает меня о Москве, о том, как я живу. Ему все интересно.