Читаем Цвет черёмухи онлайн бесплатно
Всю зиму Сомов занимался разводом. И вот сейчас, когда всё осталось позади, он сидел в пустой комнате, где под потолком одиноко висела на шнуре лампочка. Он сидел и думал, как хорошо, что всё осталось позади. В углу были свалены книги, коробкой с красками брошены в другом углу. Сомову шёл тридцать третий год. Он успел выпустить два альбома, провёл несколько выставок. Сейчас он много занимался портретом. Последней его работой был незаконченный портрет балерины. Глаза балерины смотрели устало, без блеска. Ей было лет двадцать пять. Она несколько раз звонила, спрашивала, когда они продолжат работу, но Сомов и сам не знал, когда он вернётся к ней. Предстоял ремонт, а сейчас надо было хотя бы расставить книги. Расставляя книги, он нашёл фотографию жены. Саша стояла облокотившись на перила маленького балкончика своей дачи. Высокая, с густыми падающими на плечи волосами, она выглядела победительницей.
Ещё раз поглядев на фотографию жены, Сомов тщательно и с удовольствием разорвал фотографию. И неожиданно пришло решение: как только потеплеет, съездить на родину в Сибирь. Там, у подножия Саян, стояло старинное село Вельское на реке Белой.
И вот сошёл почерневший лёд, зазеленели бульвары, женщины подставили солнцу белые плечи. Пришла весна, и Сомов, быстро собрав чемоданы, вылетел в Иркутск. Он летел в своё село, которое ещё каким-то чудом помнил. Он аже помнил дом, где жила его тётка, Лукерья Лазаревна. Она была старшей сестрой его матери. Родители Сомова давно умерли, схоронены в маленьком районном городке. Все остальные его предки лежали на кладбище в Вельском. Перелёт занимал семь часов. И как только Сомов сел в самолёт, он почувствовал облегчение. Ну что ж, еду домой!
Почти весь перелёт Сомов проспал, прилетел ранним утром. Из аэропорта доехал на такси до электрички, а на ней до райцентра. Когда вышел на вокзальную площадь, замусоренную семечками, увидел людей, услышал их говорок, ему показалось, что он прожил долгую жизнь где-то за границей! И сейчас ему просто и хорошо! Люди оборачивались на него, не стесняясь разглядывали одежду. На нём были зелёные брюки, лёгкие мокасины, куртка из турецкой лайки в тон брюкам. Даже запах французского одеколона не успел выветриться…
Подошёл таксист, невысокий, с насмешливыми глазами.
— Чё, поедешь?
И это "чё", и то, как таксист, подмигнув, качнул головой в сторону машины, развеселили Сомова.
— Поедем, — сказал Сомов, и таксист, подхватив его тяжёлые чемоданы, понёс их к машине.
— А куда едем?
— В Вельское…
— Здорово! — обрадовался таксист. — А ты оттуда?
— Из Вельского, — ответил Сомов и сел рядом с таксистом.
Тот протянул ему жилистую, с грязными ногтями руку:
— Валерка.
Сомов пожал его руку и тоже назвался.
— Накинешь? Ехать далеко, а обратно пустым рейсом.
Сомов согласился, и повеселевший таксист помчал его в село. Асфальт скоро закончился, и пошла нетряская, мягкая, земляная дорога. Над полями висели жаворонки, зелёные косы берёз с нежными листочками на ветру. Было солнечно и просторно. Вдалеке темно-синей полосой угадывалась тайга.
"Неужели я домой еду?!" — ещё раз сказал себе Сомов.
Пока ехали, таксист рассказывал Сомову свою жизнь. Слушал Сомов рассеянно, изредка покачивал головой, скорее из вежливости. Не доезжая километров двадцати, остановились попить у колодца. Сруб был долбленный из цельного дерева. Такие срубы Сомов видел только в Сибири. Таксист опустил журавль, бадья шумно набрала воду и медленно пошла вверх. Стояла такая тишина, что Сомов ошалело оглянулся.
Со вспаханных полей тянуло сыростью, пахло молодой крапивой и одуванчиками.
— Пей! — Таксист сверкнул ровными, белыми зубами. Сомов обхватил мокрую бадью и глотнул обжигающую воду.
Они сполоснули лица, и шофёр, оставив воды в бадье — "чтобы не рассохлась", — закурил. Где-то голосисто пропел петух.
— А чё, отдыхать тут можно. — Шофёр затянулся папиросой. — Я этой весной с тестем двенадцать мешков паданки с тайги приволок.
"Паданкой" зовётся в Сибири кедровая шишка, которая падает осенью и зимой на землю. Весной, когда земля освобождается от снега, шишки собирают.
— … Считай, четыре мешка чистого ореха. Жена продавала стаканом. Много получается. Счас хочу зайти осенью. Поколочу до ноября. Вывезу чистым орехом. Прямо в тайге отвею.
Помолчав, таксист спросил:
— А сколько у художников отпуск?
— У художников отпуска нет.
— А как же ты едешь?
— Я так, самовольно.
Через час машина уже катила по селу, оставляя за собой белесый след пыли. Сомов вглядывался в дома и не узнавал их. Словно осунулись и постарели дома. Раньше сибирский дом строился крепко. Низких домов не рубили. Дворы были обнесены толстыми тесовыми плахами, ворота ставили чуть не вровень с домом. Постепенно сибирский мужик уходил в город. Дома стояли десятки лет, но время брало своё, и какой-нибудь вдруг припадал на угол. Что-то до слёз печальное есть в этом безмолвном поединке памяти и времени. Строились, конечно, и новые дома, но они были непомерно большими и кирпичными.
Сомов ехал вдоль улицы, вглядываясь в стариков, сидящих на лавочках, в проходивших людей, но никого не узнавал. Дом Панкратовых был крайним в селе. Он так и остался крайним. Машина подъехала, таксист посигналил. Из ворот вышла тётка. Её он узнал сразу. Невысокая, ещё прямая, в старинного покроя сарафане, повязанная платочком, она испуганно оглядела Сомова. Узнав его, всплеснула руками. Губы её затряслись.
— Приехал… — сказал Сомов и обнял старушку. Тело её было худеньким и лёгким.
— Чё же ты, Егорушка, писем-то не писал…
Таксист выгружал чемоданы:
— Камни там, что ли? Бабка, открывай калитку, заносить стану…
Лукерья суетливо кинулась открывать калитку, потом двери. Сомов подхватил рюкзак, этюдник, пошёл следом.
В доме было прохладно и очень чисто. Пол, как и раньше, был не крашен, а выскоблен до желтизны. Пахло побелкой.
— А я-то, — говорила Лукерья, — как чувствовала! Как знала, миленький ты мой, что приедешь! Печку выбелила. Так сед ни и тесто поставлю.
Из угла на Сомова глянула икона. На окнах цвела герань.
— Так че же, обедать станем?
Отобедав и получив деньги, таксист уехал, пообещав свидеться. Лукерья села ближе к Сомову, погладила его по голове.
— Вон ты какой стал… Егорушка. А я все одна горе мыкаю. Смерти, вишь, Бог не даёт. Да и то хорошо, что хожу сама! Ещё поросёночка держу да телочку. Собака есть, да убежала, холера, куда-то. Исть захочет — прискочит. — Старушка улыбалась щербатым ртом и всё держала руку Сомова, словно боялась, что он вот-вот встанет и уйдет.
— А где жена-то? — спросила Лукерья.
— Развёлся я.
— Ну?! И детей бросил?
— Детей не было.
— Ну?! Порченая, чё ли, баба-то?
Сомов усмехнулся. "Порченая! А ведь верно как, — подумалось ему, — порченая". Это самое точное слово для его жены, для тысяч таких, как она… Порченая…
— Иди, иди-ка, мил дружок, разгуляйся! — сказала Лукерья. — Поди, всё позабыл?
— Нет. Всё помню.
— Надолго ты?
— Не знаю, тётя… Торопиться не буду.
Чтобы не ходить попусту, Сомов решил пойти в магазин и купить себе сапоги. Сельповский магазин был посреди села, наверху. Напротив стояла белая каменная церковь с деревянной рубленой часовней. Она уже давно не действовала, и в ней хранили горючее.
В магазине было прохладно, пахло резиновой обувью. Сомов, купив себе кирзовые сапоги, вышел. Продавщица, не выдержав, поспешила следом и спросила, к кому он приехал. А когда Сомов сказал, продавщица взметнула вверх белесые брови. Сомов оглядел её крупную фигуру, белые икры, белые, обнаженные до плеч руки и подумал, что не худо было бы сделать её портрет. Продавщице было лет двадцать пять, но, в отличие от балерины, её глаза блестели живо и молодо! Перехватив взгляд Сомова, она покраснела и, кокетливо склонив к плечу голову, попросила его приходить:
— К концу месяца рубашки будут импортные!
— Хорошо, я зайду. А как вас зовут?
— Меня-то? Ой, да Валей меня зовут.
— Хорошо, Валентина, жди, — улыбнулся ей Сомов. За магазином был клуб, тут же, рядом, — школа и правление колхоза. Сомов спустился к реке. На берегу стояли лодки, мостки. Вода шла сильно, но уже светлая и чистая. В средней полосе России не бывает таких чистых рек, какие есть в Сибири. Собираясь из горных ручейков и речушек, реки эти стремительны. Вода не успевает ни застояться, ни согреться в них. Когда плывёшь по такой реке, то кажется, что не по воде, а по воздуху несёт тебя.
Серебристо-серая галька лежала по берегу. На противоположной стороне Белой зацвела черёмуха. Её густой горьковатый запах, смешанный с холодным речным воздухом, ошеломил Сомова, и он вдруг осознал, что двадцать лет жил без этого запаха… Без близких, видимых в ясный день Саянских гор, без старой мельницы, возле которой белели каменные жернова. Это была его родина, родина его предков. И слово "родина", как никогда, близко ощутил он именно сейчас, а не тогда, когда жил в Москве или бывал в Париже.
Черёмуховый запах струился через реку. Пройдёт два-три дня, и черёмуха распустится в селе и в округе. Тогда наступят холода. Черёмуховый белый наряд отбрасывает солнечные лучи, как снег. Лёгкие морозные утра, с сухим воздухом и запахом смолья, делают сибирского человека здоровым.
Сомов медленно шёл околицей к своему дому. Ближе к реке, почти у самого луга, стоял самый интересный в Вельском дом. Сразу после декабрьского восстания 1825 года приехала сосланная сюда княжеская семья. Князь нанял мужиков, благо денег у него хватало, и те построили ему необычайно красивый дом. Размерами он был невелик и так аккуратно сложен, что больше походил на игрушечный. До сих пор он радовал глаз, и Сомов подумал, что надо нарисовать и его, и чудом уцелевшие старые дома. Всё уходило прочь с этих некогда богатых земель. Земля нуждалась в рабочих руках, а руки эти перехватывал город…
Наверху, вдоль реки, тянулось село, стояли дома, огороды спускались к реке, но не близко. До воды ещё надо было идти метров пятьдесят. Почти в каждом огороде Сомов видел женские фигуры, большей частью это были женщины пожилые или вовсе старые. Молодые были на ферме, птичнике или в поле. Хороший день в сибирских землях — настоящий подарок и земле и людям. За один день успевала зазеленеть трава, проклюнуться ландыши. А сон-трава уже доцветала на солнце. Её большие кувшинчатые цветы были то чисто белыми, то синими, то нежно-жёлтыми с травянистым оттенком. Уже зажелтела куриная слепота и у воды расцвёл лютик. Сомов вспомнил, что раньше по склонам гор цвела саранка. Её яркие, влажные, как женские губы, цветы были заметны издали. Мальчиком он копал луковицы саранок и ел их. Тогда они казались ему очень вкусными… Там, дальше, где река круто заворачивала к востоку, берег был скалистым и переходил в гору. По горе белела ниткой тропа. Её проделали ещё в старину, когда с Вельска люди ходили на ту сторону горы, где был поставлен фарфоровый завод. Он и сейчас работал, но уже не выпускал знаменитую сибирскую посуду, а перешёл на ширпотреб.
Проходя через луг, Сомов свернул к княжескому дому. У окон дома зацветало несколько кустов сирени. Цветы ещё не распустились и висели зеленовато-серыми гроздьями.
У ворот на легкой лавочке он увидел девушку лет семнадцати. У неё были тёмные с каштановым проблеском волосы, такие же тёмные глаза и очень бледное лицо. Сомов остановился. Ноги девушки были закутаны в одеяло. Увидев Сомова, она вспыхнула нежным румянцем и нервно дернула края платка, что лежал на её плечах. Сомова поразила красота этой девушки и затаённая боль в глазах… Он улыбнулся и подошёл ближе.
— Вышли погреться? — спросил он как можно развязнее.
Девушка ничего не ответила, только покраснела ещё больше.
— А ведь мы почти соседи, — продолжал Сомов. — Можно, я с вами посижу?
Девушка молчала, но Сомов уже сел. Теперь её руки лежали на коленях. Тонкие, с продолговатыми ногтями, они очень напоминали руки, которые так любили изображать на своих полотнах итальянцы эпохи Возрождения.
— Я живу почти напротив. — Сомов показал дом Лукерьи.
— Там живёт Лукерья Лазаревна… — глядя в землю, сказала девушка.
— Да! — обрадовано заговорил Сомов. — Это моя тётя. Больше у меня никого в целом свете. Я и она. Я родился в этом селе и прожил здесь десять лет…
Девушка несмело подняла на него глаза, синие, опушенные длинными тёмными ресницами. Кожа была настолько белой и чистой, что хотелось её потрогать — бывает ли такая?
— Я знаю, вы художник… Вы в Москве живёте.
— Верно! Меня зову Егор. А вас?
— Надя.
— Вы здешняя?
— Нет… Я тут год живу… С бабушкой. Я из райцентра…
— С кем это ты? — услышал вдруг Сомов женский голос. Из калитки вышла высокая статная старуха с темно-синими глазами и робко улыбнулась. Сомов поднялся.
— Здравствуйте, я ваш сосед. Приехал к тётке, Лукерье Лазаревне.
Женщина поклонилась и покраснела так же, как вначале Надя.
— Марья Касьяновна. — Она ещё раз поклонилась. — Вы уж, верно, и не помните меня? А то ведь маленьким часто ко мне бегали…
Сомов пристально вглядывался в её лицо. Старушка вовсе застеснялась. Одета она была во всё темное и повязана тёмной косынкой. Сомов её вспомнил. Тогда она носила такую же тёмную одежду и была очень красивой. Ещё и сейчас она была красивой, но тогда… Его отец, Пётр Касьянович Сомов, был влюблён… И именно из-за неё мать уехала из села и увезла сына и мужа. Ни матери, ни отца уже не было в живых, а она, та самая, о которой мать так не любила вспоминать, сейчас стояла перед ним…
— Вы на Петра похожи, — сказала она, — а волосы как у Насти. А это вот внучка моя. — Марья Касьяновна присела к Наде, и та сразу прильнула к ней.
Сейчас, когда их лица были рядом, Сомов удивлялся их сходству. Они были похожи и так прекрасны, что хотелось смотреть и смотреть на них. Главным в их лицах были глаза — блестящие, влажные у Нади и уже потускневшие и печальные у её бабушки. "Надо их обязательно нарисовать", — решил Сомов.
— Хотите, я сделаю ваши портреты?
Марья Касьяновна грустно покачала головой:
— Вот Наденькин, пожалуй, уж и надо бы. А мой… На что мне? — Она улыбнулась. Зубы её были белыми и ровными. — Ну, поди, домой пора? — спросила она внучку.
— Нет, нет! — испугалась Наденька. — Попозже, бабушка! Чуть попозже!
— Ну так я тебе колясочку оставлю, а уж ты сама как решишь. А то бы пошли, я уж пирог вытащила из печи. Егор Петрович, хотите пирога?
— Спасибо, я только что отобедал.
— А зачем вы сапоги носите? — спросила вдруг Надя.
— Да я их только что купил. Я ходить люблю, а в непогоду тут грязно!
Пока они разговаривали, Марья Касьяновна вывезла из двора инвалидное кресло. Выкатив, она поставила его рядом с Надей.
— Заходите, Егор Петрович, — ещё раз сказала Марья Касьяновна и вдруг взяла обеими руками его голову, поцеловала в висок и быстро ушла. Наденька смотрела на него, широко открыв глаза.
— Вы испугались? — тихо спросила она.
— Я? Нет, просто растерялся… Впрочем, не знаю. А зачем это кресло?
— Это моё… — Надя вспыхнула и опустила глаза.
