Читаем Книга жизни города Мудоева онлайн бесплатно
Михаил Сажаевъ
Книга жизни города Мудоева
КРАТКАЯ АВТОБИОГРАФИЯ
Самым захватывающим явлением в моей жизни был (и остается) процесс проживания. Что может быть лучше занятия любимым делом с утра до вечера? К тому же если за него тебе еще и платят? Хотя бы иногда. Мир вокруг состоит из восхитительных неопределенностей, иногда все же чреватых весьма тяжелой конкретикой в виде неразделенной любви, навалившегося денежного долга (который сам ты и сотворил), непризнания твоих достоинств, ненависти друзей, врагов и прочего... Ничего определенного — вот суть и смысл личного творческого поиска от длинноволосых юных лет до классического покроя пиджаков пятидесятилетия. Биография художника в датах, цифрах и метрических извлечениях ничем не отличается от миллионов других биографий, но ее также можно представить в виде догадок, легенд, порочащих слухов, благих намерений и самооценок, нередко взаимоисключающих друг друга. Парадоксальным образом и то, и другое, и третье оказывается чистейшей правдой (включая самое невероятное вранье) в тот самый день, когда зрителю открывается стена картин. Здесь, как правило, все сходится. Здесь слияние и итог. И здесь невозможно выглядеть “не тем” или “не таким”. В картинах ты всегда тот и такой. Написав в жизни огромное количество автобиографий для различных изданий, каталогов и проч., с годами я в значительной мере утратил интерес к этому виду литературы, но однажды, роясь в своих архивах, обнаружил целую папку этого добра и позабавился чтением своих собственных “житий” с семидесятых по девяностые годы. Если бы я читал чужие, а не свои автобиографии, я подумал бы, что речь в них идет об абсолютно разных людях, совершенно различного темперамента, способа мышления, влюбленности в мир и материального достатка. Да, пожалуй, так оно и было. Сейчас, не испытывая к этому жанру особого расположения, тем не менее не буду прерывать традицию; о себе — только сам. К тому же с тех юных лет, когда я начал смутно подозревать, что любая критика разделена на более-менее устойчивые шоблы “искусствоведов”, обслуживающих своих и только своих клиентов, мало что изменилось.
Конечно, и официальные хвалилки брежневской “эпохи” изредка роняли пару слов в мой адрес, но сейчас я благодарен им за то, что они не злоупотребляли моей фамилией среди десятка-другого персон корпоративного творчества, выдутых этой “эпохой” и исчезнувших вместе с нею. Итак: для этого журнала с большой долей достоверности я могу сообщить только то, что действительно появился на свет 26 мая 1948 года в деревне Глухово, Богдановичского района, Свердловской области. На Урале, в России. Все точное на этом, к сожалению, заканчивается, исключая разве что год призыва в армию — 1967-й, и брак с Алефтиной Орловой в 1974-м (разумеется, и рождения детей имеют свои точные даты). Детство и юность были шикарно прожиты в государстве строящегося социализма, сделавшего впоследствии неудачную попытку приобрести человеческое лицо. Метафизический аспект моей юной жизни навсегда определил строй и образ мыслей в дальнейшем. Однажды ощутив и поняв, что многообразие и многоплановость художественных приемов, столь порицаемые унылыми адептами советского официоза, в дальнейшем способны дать мне не только средства к существованию, но и нечто неизмеримо большее — радость жизни, например (которая, впрочем, била ключом даже в мрачноватой атмосфере полудеревни-полуколхоза или на заиндевелых плацах советской армии, куда я был призван после окончания школы рабочей молодежи и совершенствования трудового мастерства. В роли грузчика на небольшой мебельной фабрике в Глухово. В ту пору она называлась “Промкомбинат”). От армии у меня осталось несколько самых верных друзей, отмороженные в карауле пальцы рук и ног (чудом спасенные этими же друзьями и хирургом — лейтенантом из санчасти) и неизгладимое по сию пору впечатление многолюдного, дорогостоящего и опасного бардака, неспособного в критические моменты выполнить ни единой боевой задачи тактического или оборонного уровня. Ввод войск в Чехословакию в год моего призыва, ранее в Будапешт, и в Кабул — в восьмидесятых, да еще сбивание корейских гражданских “Боингов” и сейчас еще вызывают гордость у отставных политруков, зам. по тылу, зав. складами и у прочей вороватой шушеры, коей была до верху набита тогдашняя советская армия. После освобождения из армии было пятнадцать долгих лет сидения в двух подвалах; сначала в манеже УПИ, затем в ДК “Урал”. Эти годы дали мне пищу для творчества и богатый материал для философских обобщений.
Лозунги, объявления, афиши и прочая поденщина, которую ныне гораздо лучше и быстрее выполняет средненький компьютер, занимали большую часть плодотворного времени. Картины — только ночью. Ночь была зоной подлинной свободы. Первые самодеятельные выставки были встречены с такой злобой, что было принято решение никогда не показывать работы публично, благо и в нашем городке прописалось нерусское слово “андеграунд”. Вскоре нашлись и первые посредники между мной и западной аудиторией. Приличные, вежливые ребята из Москвы, изредка присутствовавшие на квартирных тайных вернисажах. Как выяснилось через много лет, я получал примерно пятую часть любой проданной в Москве картины, но это было спасение и совершенно определенный намек на признание. Если ребятки живы, спасибо им и сегодня. Отсутствие собственного угла, хороших материалов и прочего, что необходимо любому творцу для нормального развития, подвигало к мысли о вступлении в Союз художников. В чрезвычайно амбициозную, клановую организацию при КПСС, монополизировавшую в то время почти все средства производства и пути продвижения произведений от художника к зрителю. Еще и сейчас вступление в СХ я считаю необъясненным чудом, в котором, правда, сыграла роль многолетняя дружба с Виктором Астафьевым, но это отдельная история... Попользовался благами СХ я недолго. Собственно, это было краткой передышкой. После многочисленных выездов на Запад, особенно после приглашения правительства Германии, недостатка в предложениях различной степени привлекательности уже не ощущалось. В 1992 году я сдал мастерскую Союза и купил собственную студию за наличный расчет. Вместе с ней за наличный расчет я приобрел творческое время, свободу выбора предложений и независимость от любых опекающих художника организаций, а вместе со всем этим и независимость от любых оценок на свой счет. В этой части вторая половина жизни представляется мне наиболее удачной в смысле внутреннего состояния. Я стал очень хорошо относиться к собратьям по цеху. То есть никак. Сегодня я глубоко равнодушен к творчеству коллег ближнего и дальнего окружения. Во мне нет зависти или злобы, как давно уже нет просьб, предложений и пожеланий. Я простил крупные и мелкие укусы художественной “элиты” предыдущих лет. Моя ошибка состояла в том, что я считал их элитой. Долгом же своим перед самим собой считаю подавление агрессивности в себе и по отношению к себе. Возможно, это одна из самых трудных задач, господа. Отсутствие друзей, конечно, иногда опресняет существование, но ненадолго. Здесь живет только один друг. Армейский. Он директор крупного банка. Остальные два далеко. Один в Красноярске, это Астафьев. Другой в Америке — это Юз Алешковский. Был еще дивный писатель — Юра Коваль в Москве, да помер. А вот персон вдохновения много. Прежде всего Леонардо, Гольбейн, Эндрю Уайет, Альма Тадема, Барн Джонс, Миллес, Форд Мэдокс Браун, Хант и множество других творцов Викторианской эпохи. А также Репин, Левитан, Поленов, Маковские и много других русских. Вернер Тюбке, Шагал, Кандинский, Поль Дельво, Магритт и многие другие представители так называемого нового искусства, безусловно имеющего помимо миллионов эпигонов и своих неоспоримых гениев. Работая в Америке, я открыл для себя огромный пласт культуры Нового Света, и это тоже было фактором влияния. Многолетнее присутствие на Западе и на его коммерческих площадях развеяло множество мифов и домыслов о зарубежье, в частности миф о “бедном, но честном” художнике, не продающем свою гениальность капиталу. Миф этот мог родиться только в русском национальном сознании, в его фольклорно-мифологическом дискурсе. Я до сих пор не знаю ответа на чисто “капиталистический” вопрос: “почему ты бедный, если ты такой гениальный?” Бедным быть плохо, богатым — трудно, сверхбогатым в этой стране — стыдно. Но есть золотая середина. Я всегда считал и считаю, что нищета для художника (особенно для художника), есть матерь многих душевных и духовных пороков, первым из которых является зависть. Вот, собственно, и вся биография. Для полноты картинки можно еще добавить, что я не имею никакой политической ориентации, специального образования и продюсеров в России. Абсолютно глух к политическим партиям, шествиям и демонстрациям, куплетам Окуджавы или Высоцкого, футболу, хоккею, теннису и прочим прибыльным видам спорта. Единственное настоящее сожаление — о том, что не получил музыкального образования и не умею играть на рояле или хотя бы на губной гармонике. Счастливейшими людьми на земле считаю музыкантов. Подлинных. Классических. А отнюдь не промысловых ребяток, дергающихся под стук драм-машинок. Это все, господа. Закончившийся век еще продолжается в нас. Еще какое-то время мы будем носителями всего того, что присуще прошлому веку и что невозможно объяснить в категориях Добра и Смысла. Любопытно, как будет выглядеть эта же биография еще через пятьдесят лет.
