Читаем Перекресток: недопущенные ошибки онлайн бесплатно
Причина 0.
Причина не существует без Следствия.
Причина 1.
Нам не дано узнать, что было в Начале, однако мы вправе создать сколько угодно Начал.
Причина 2.
Ни одна истина или правило не являются абсолютными, упорно претендующий на абсолютность становится Отреченным.
Причина 3.
Мы не имеем права властвовать, но несем ответственность за обладающих властью.
Причина 4.
Мы не имеем права отвергать либо уничтожать идеи, но можем изменять их суть.
Причина 5.
Свобода воли создания, обладающего разумом, неприкосновенна, однако лишь до тех пор, пока не угрожает свободе воли иных созданий, обладающих разумом.
Причина 6.
Любая ошибка может быть исправлена, кроме ошибки, совершенной в силу глупости. Ошибка, совершенная в силу глупости, должна быть искуплена.
Причина 7.
Правом изменять наделяется лишь тот, кто способен творить, разрушать и удерживать равновесие.
Причина 8.
Начатое дело должно быть доведено до конца.
Причина 9.
Любовь, ребенок и надежда — неприкосновенны.
— Чего хочешь ты сама, Ведьма?
— Не более того, чего и ты сам захотел бы, окажись на моем месте.
— Мне власть не нужна. Даже если бы я считал себя вправе повелевать от имени всеобщей силы. Жажда власти — штука вредная.
— Да, это подтверждает факт, что ты не имеешь никакого отношения к Свету. Он создан, чтобы править творениями. Время докажет мою правоту!
— Все, что могло, время уже доказало. Его больше нет. Зачем играть словами? То, что до сего момента — потеряно безвозвратно. Для тебя, по крайней мере. Ну, а будущее не ведает ни свет, ни тьма, ни Создатель.
— Я могу поверить в иное. И вера станет истиной, потому что я — воплощение истины.
— Ты — веришь, я — знаю. Твоя вера не изменит общего знания. Оно — река, а ты — всего лишь скала посреди русла. Не более.
— Я уйду и докажу тебе, что думать так — большая ошибка…
— Все-таки докажешь? Или разговор повторится в прежней форме? Ты способна взяться за это дело? Способна ли довести его до конца и что-то понять?
— Я расскажу тебе Истину целиком, когда
— Этого я и не утверждал. Дело только в том, что во мне разум и чувства, вера и логика существуют, не смешиваясь, а ты давно уже никакая, иллюзия жизни. С тех самых времен, когда мы были хорошо знакомы… Впрочем, уходи, твое желание будет исполнено. Я выслушаю тебя вновь, когда
— Ты не понимаешь, но… не сейчас. Прощай, привратник.
— Я — страж.
— Разве есть разница?
— Как между щитом и защитником.
— Что ж… Потешь свое самолюбие. Прощай, Защитник!
— До встречи, Ведьма.
— Вероятно, в своих позитивистских размышлениях Огюст Конт допускает фатальную ошибку. Категорически отрицая знание, достоверность которого экспериментами подтвердить невозможно, он отрицает тем самым величайшие из человеческих способностей. Можно сказать, что Конт свел понятие человеческого знания до материалистской абстракции, фикции, пропадающей вместе с последним вздохом человека… Вы, например, желаете погаснуть, как огарок свечи, едва сердце отстучит последний такт?
Дойдя до этой крамольной мысли, Алла Иосифовна судорожно вздохнула и, простояв секунд пять с закрытыми глазами и полной спасительного кислорода грудью, медленно окинула взглядом студенческую аудиторию. К ее великому сожалению, моментом ни один из великовозрастных лоботрясов не проникся: даже местные отличники Леха Кудряшов и Аня Фестахова смотрели на преподавателя с затаенной скукой в чистых и почти что наивных глазах. Где-то в дальнем углу аудитории Ритка взасос целовалась сразу с двумя однокурсниками, решая про себя, кому отдать предпочтение этой ночью: юморному Витьку, вечно слоняющемуся по коридорам универа с отпечатавшейся на лбу фразой "дайте в долг до стипухи", либо же обладателю родителей-бизнесменов — вечно хмурому Лёне.
И ведь никто из беспардонных второкурсников даже представить себе не мог (да, честно говоря, и не пытался — других дел хватает, как видите), каких трудов стоила Алле Шиллер обличающая речь в адрес Огюста Конта. Она всем сердцем поддерживала родоначальника социологии в его стремлении проверить делом все на свете белом, но женщина считала себя человеком широких взглядов, и потому вынуждена была признать, что многие вещи в мире просто не поддаются проверке на практике.
Казалось, уже ничто не способно вернуть преподавателю внимание студентов. Почувствовав себя свободными и беззаботными, второкурсники предавались всевозможным развлечениям: на задних партах почти в открытую играли в очко, причем двадцать одно стабильно набирал Серега Шитов. На первых партах активность оказалась не столь явной: девушки, разложив на широких, почти богатырских, коленках свежие каталоги от «Орифлейм» и «Нивеи», спокойно углубились в чтение, чем, тем не менее, изрядно мешали погруженной в философские глубины Алле Иосифовне.
Не могу сказать, что меня госпожа Шиллер заставляла трепетать в благоговении, когда она с придыханием рассказывала о категорическом императиве Канта или логических канонах Аристотеля — слишком уж это далеко от реальности, где-то в заоблачных вершинах… Но, по крайней мере, Аллу Иосифовну я всегда слушал сосредоточенно и многое из сказанного ею записывал на память в этот самый дневник. А в характере и манере преподавания этой женщины больше всего мне нравилась искренность, с которой она выдавала скучный учебный материал. Право слово, она ведь влюблена в своих философов, потому слова и кажутся столь убедительными, неопровержимыми… для тех, кто вообще умеет слушать и слышать хоть что-нибудь…
Впрочем, не я один прислушивался к словам преподавателя на семьдесят пятой минуте лекции. Училась у нас на курсе странноватая девочка Саша Неволова, в чьи привычки входило время от времени прерывать преподавателя во время лекции и задавать полумистические-полушизорфренические вопросы, вроде "Почему земля — круглая? Ведь еще в древности доказали, что она плоская?!". Вот только на этот раз Саша выдала совсем уж замудренную фразу:
— Но если Огюст Конт, как вы выразились, сводит человеческое знание до материалистской абстракции, почему с помощью его позитивистских заключений можно целиком и полностью описать современный мир?
Алла Иосифовна поджала губы, как бы раздумывая, отвечать ли ей на невежливо заданный вопрос или проигнорировать его. Видимо, профессиональный интерес взял свое, и преподаватель чуть строже, но не менее искренне, чем изначально, продолжила речитатив, повернув тему так, чтобы ответить на вопрос девушки:
— Да, естественно, современная социология, особенно социология прикладная, неустанно твердит о законе нормального распределения. Гаусс, да будет вам известно, тоже своего рода философ, и математическая основа его работы нисколько не отдаляет его от метафизики. Однако все социологи-исследователи… — Алла Иосифовна на секунду прервалась и, по-молодецки прищелкнув пальцами, слегка поправила предложение, — грамотные, погруженные в свою сферу знания с головой, профессионалы среди исследователей — они склонны подводить весь окружающий мир под кривую Гаусса. Запихивать глобус в наперсток, если позволите. И знаете, что самое интересное…
Краем глаза я отметил, что Аллу Иосифовну теперь слушает едва ли не половина аудитории. По всей видимости, народ жаждал Откровения. Ну, правильно, если день за днем поглощать тонны пива, а ночь за ночью кувыркаться со случайными партнершами либо партнерами, рано или поздно все равно захочется чего-нибудь
— Самое интересное, господа студенты, состоит в том, что мир, разрываясь на части и скрипя от недовольства, подстраивается под нормальное распределение. Глобус нехотя помещается в наперсток. Это сродни стремлению апологов классического естествознания загнать природу в рамки выведенных ими законов — большая глупость, катастрофически сужающая границы доступного человеку мира, мира, который щедро отдал ему в распоряжение Создатель, наделив свободой поступков. С таким фанатичным материализмом в глазах, стремлением уничтожить все невидимое глазу, вызывающее смутную тревогу и страх, можно и ничто, пожирающее материальный и нематериальный миры, призвать в реальность! И тогда реальности не станет — останется только иллюзия, кое-как склеенная из кусочков логики клеем диалектики!
Тишина. Слышно только, как Серега за последним столом радостно ставит щелбаны очередному неудачнику. Наверное, только Серый и не слышал тирады, которую в последние минуты пары выдала ставшая враз мистической и недосягаемой Алла Иосифовна. Та же, наслаждаясь эффектом, молчала и пристально оглядывала аудиторию. Искала, она что-то искала здесь… Это получилось непроизвольно: я поднял взгляд, и наши глаза встретились. Женщина, на вид лет пятидесяти, с редкой сединой в идеально черных волосах, спускающихся до самой шеи. Сейчас в ее взгляде сквозило нечто абсолютно потустороннее, мистическое, глубокое. Насмешка, глубина, сталь… нет! Пламя — иссиня-черное пламя, отбрасывающее серебряные блики. Словно бы сама Бездна смотрела сейчас на людей глазами Аллы Шиллер. Горделивый пронзительный взгляд, презрительная усмешка и некое знание, неподвластное среднестатистическому человеческому разуму.
Секунду спустя Алла Иосифовна оборвала зрительный контакт и, развернувшись на каблуках, безмолвно прошагала через аудиторию. Дверь хлопнула. Пара была окончена. Наверное…
Вот тогда и стало страшно: вспомнилась ненависть обезумевшей толпы, готовой разорвать его на клочки. А следом — дикая боль, рвущая душу на куски вот уже пятый год. И где-то на грани сознания — жуткая масса волны, ломающей стены города, погребающей под собой прибрежный город, имя которому дано было еще первым из императоров Иезекиля. Город звался до этого мига Маскаром, Обителью Справедливости, но теперь все величие и гордость самовлюбленного маленького мирка погребены под водой. Вот так, просто и незатейливо, природа уничтожает возгордившегося человека.
Мирон не удивился бедствию, убившему его прошлое и настоящее, не удивился он и своему счастливому спасению, когда рухнувший под ногами склон увлек юношу в ущелье, оградив таким образом от ненависти и гнева толпы горожан. О людях, убитых волной, Мирон не жалел ни капельки. Жалеть напыщенных дураков?! Туда им всем и дорога — сами виноваты!
А ведь Маскар с полным правом мог именовать себя Золотым градом. Колоннады храмов, уходящие чуть ли не в небеса, вызывали немое восхищение и благоговение у каждого попадающего в стены города путника. Развесистые фрельмы, растущие среди многочисленных городских площадей, увешанные гроздями лопающихся от сока красных ягод, поражали воображение вечных скитальцев, коих в Иезекиле скапливалось немало. Свет ровным потоком лился из окон-витражей внутрь роскошных, по меркам средних ремесленников, лавок и тонущих в великолепии и богатстве Залов Правосудия. Да… Маскар стал особо известен в империи, благодаря своими Залам Правосудия: с незапамятных времен они — причина всемирной славы и непомерной гордыни города.
Теперь уже просто — были. Тысячу лет стоял горделивый город, не боявшийся ни захватчиков, ни произвола законной власти, ни многочисленных разбойников. И причиной столь великой самонадеянности горожан оказалась даже не их гордыня: просто захватчики понимали, что без известных и почитаемых судей им не установить законной власти на этих землях, а сама законная власть и вовсе не могла существовать без судов, славящихся справедливостью. Разбойники же опасались судейских стражей: элитной гвардии воинов, коей позавидовал бы и сам император, если бы все еще ходил по этой земле… Теперь наступили иные времена. Иезекиль стремительно терял былое величие и растрачивал впустую богатство. И все — «благодаря» новой правительнице, самонадеянной девчонке, решившей, что она мудрее всех живущих под солнцем!
Последний император, Алиас, правил около полусотни лет. При нем империя разрослась как никогда, но и кровавое безумие, творившееся в ней, разрослось не менее. Алиас правил огнем и мечом: какие-то вольные города уничтожили полностью в горячке непрекращающихся войн, другие признали власть самозваного императора и тем самым сохранили жизнь. Вот только жизнь эта оказалась страшнее смерти: горожан от мала до велика обложили непомерными податями, а тех, кто встречал сборщиков дани с оружием или без платы, немедленно убивали. Просто убивали: никаких ссылок, никаких тюремных заключений. Заодно, чтобы избежать закономерной смуты, отправляли на тот свет и всех ближайших родственников бунтаря — так спокойнее.
