Читаем Простые люди онлайн бесплатно
Секретарь крайкома, человек с сединой на висках, с депутатским значком на черном кителе, посмотрел на Головенко долгим, изучающим взглядом и, пожав руку, пригласил сесть.
У стола в одном из кресел сидел коренастый человек в украинской рубашке, с загорелым до черноты лицом. Это был секретарь райкома партии того района, куда ехал Головенко — Сергей Владимирович Станишин.
— Вы едете директором Краснокутской МТС, — сказал секретарь крайкома негромким голосом. — Предупреждаю: дела там не блестящи. С ремонтом тракторов и сельхозинвентаря, надо сказать прямо, провалено.
Станишин шумно вздохнул и крепко потер ладонью серебристый ворс бритой головы.
— Придется, товарищ Головенко, основательно поработать, — секретарь повернулся к Станишину. — Я понимаю, Сергей Владимирович, — тебе неприятно выслушивать это, но… признай сам, что тракторы отремонтированы плохо.
— Что верно — то верно. Признаю…
Станишин не договорил и махнул рукой.
— Основные кадры в МТС хорошие, — продолжал секретарь крайкома, — народ квалифицированный, грамотный, но механика — как его… Подсекин, что ли — вы, товарищ Головенко, проверьте, приглядитесь к нему. Толковый человек там — агроном, Тимирязевскую академию окончил; он трудится над выращиванием новых сортов сои — культуры, важной для страны и кажется, пишет об этом диссертацию. Нужно помочь ему, создать условия для исследовательской работы.
Секретарь встал с кресла и подошел к окну. Он несколько секунд смотрел в окно, любуясь простором бухты Золотой Рог, мягкими перевалами сопок, обступивших бухту, туманной далью моря. Затем повернулся к Головенко.
— Охотно едете директором МТС?
Головенко посмотрел на секретаря, не зная, что ответить. До службы в армии он работал трактористом, в армии был водителем танка и машины знал в совершенстве, но достаточно ли этого, чтобы стать директором МТС?
— Я не соглашался директором… Я соглашался механиком.
— Почему?
— Видите ли, я никогда не работал директором. Я — тракторист.
— Так что же, по-вашему, — улыбнулся секретарь, — директора готовыми родятся?
— Боюсь, что не справлюсь.
Секретарь нахмурился.
— Не нравится мне это слово «боюсь», — сказал он с ноткой недовольства. — Конечно, работать будет трудно, но когда же это большевики боялись трудностей? Нет опыта? Так это дело наживное… Все будет зависеть от вас самого, от вашего отношения к делу. Перед вами, товарищ Головенко, стоит серьезная задача. Бывший руководитель МТС считал себя подрядчиком — выполнил договор с колхозами и дело в шляпе. Это вредное делячество. МТС — организующая сила сельского хозяйства. Она располагает механизмами, специалистами, ее назначение — оказать помощь, научить колхозников вести сельское хозяйство на новых, социалистических началах, основанных на научной и технической базе. Вы понимаете меня?
Секретарь замолчал и испытующим взглядом прощупал Головенко. Потом он протянул через стол руку.
— Желаю успеха, товарищ Головенко. Время не ждет. На днях нужно приниматься за уборку. Это вам будет боевой экзамен на трудовом фронте… Да, кстати, почему вы настаивали, чтобы вас непременно послали в Краснокутскую МТС?
Головенко смутился:
— Видите ли, в этой МТС до войны работал трактористом Николай Решин. Мы дрались с гитлеровцами в одном танке с ним: он — командиром, я — водителем. Мы мечтали после войны вместе поработать. Но… — Головенко тяжело вздохнул и увлажненными грустью глазами взглянул на секретаря, — Николай пропал без вести. Видимо, погиб. Жена его и ребенок, которого он не видал, живут в Красном Куте…
Немного помолчав, он добавил:
— Я-то сам черниговский. Моя семья: мать, отец, сестренка неизвестно где; тоже пропали без вести.
Секретарь слушал внимательно, серьезно, в глубине его глаз затеплился добрый, участливый огонек. Потом он улыбнулся и крепко, без слов еще раз пожал Головенко руку.
Степан Головенко вышел из вагона на маленькой приморской станции. Дежурный по станции — девушка в красной фуражке на пышных белокурых волосах — с любопытством взглянула на плотную, широкоплечую фигуру одинокого пассажира в военной одежде, но тотчас же озабоченно скрылась за зеленой дверью кирпичного вокзала.
Головенко легко поднял большой кожаный чемодан и поставил его на скамейку в ажурной тени кленов. Солнце только что перевалило за полдень. Перрон, раскаленный как под печи, пылал жаром. Головенко снял фуражку с черным околышем, вытер бритую, незагорелую голову платком и присел на скамейку.
Перед ним, за станционными путями, возвышалась крутая сопка, заросшая кудрявым орешником. У подножья ее вилась неширокая горная речка. Прозрачная вода с веселым шумом бойко струилась по каменистому дну, серебрясь на солнце. Белоголовые, загорелые ребятишки барахтались в воде и звонко перекликались. По другую сторону линии стояли желтые станционные здания, за ними, в зелени густого кукурузника и среди золотых шляп подсолнухов, ютились беленькие хаты, окруженные плетнями — совсем как на Украине. За хатами, насколько хватал глаз, расстилались хлебные поля. Далеко на горизонте тянулись голубовато-дымчатые увалы сопок, чернел лес.
Лицо Головенко осветилось радостной улыбкой. Родом он был с Украины; действительную службу проходил в Приморье и за это время так полюбил край, что решил навсегда поселиться тут. Демобилизовавшись в 1941 году, он поехал на Черниговщину повидаться с родителями, чтобы уговорить их перебраться в Приморье. Весть о войне застала его в Новосибирске. Он сошел с поезда и отправился в военкомат. Через две недели Головенко уехал на фронт…
Два с половиной года войны, ранение, госпиталь, и вот он снова в Приморье.
Снова эти просторные поля, снова перед глазами синеющие на горизонте знакомые шатры сопок, покрытые непроходимыми таежными зарослями… Сколько раз там, на фронте, вспоминалось ему все то, что было у него сейчас перед глазами… Радостное волнение охватило Головенко, и одновременно чувство душевного смятения сжало сердце. Где Николай? Где командир танка, друг-приморец, у которого здесь, в МТС, живет жена, сын.
Головенко левой рукой вынул из грудного кармана гимнастерки портсигар, достал папиросу, закурил. Правая, неестественно согнутая в локте, оставалась в кармане брюк.
Над головой, в нестерпимой голубизне неба катился ровный рокот самолета.
— Наш, — определил Головенко, прислушиваясь к мотору, и тут же усмехнулся. Чьи ж самолеты могут летать здесь в десяти тысячах километрах от фронта? А впрочем… Граница здесь проходит совсем рядом. Может быть эти сопки, на горизонте, находятся за рубежом, и с них, затаившись в дотах, смотрит враг, нацеливший орудия на эту вот станцию, на этих вот звонкоголосых ребятишек…
Головенко глубоко затянулся дымом и, бросив папиросу, сердито задавил ее тяжелым сапогом.
— Ребята!.. Эй, ребята! — громко позвала стоявшая на перроне старушка в белоснежном платке и таком же фартуке.
— Эй, ребята! Нет ли там нашего Мишутки? — кричала она ребятишкам, бродившим в речке.
Те что-то хором ответили. Старушка, постояв, поправила платок на голове и повернулась, чтобы идти. Головенко подошел к ней.
— Скажите, мамаша, как мне в Краснокутскую МТС пройти?
Старушка, затенив от солнца глаза ладонью, долго всматривалась в лицо приезжего. Потом улыбнулась.
— В мэтэес? А ты чей будешь?
— Вы меня не знаете, мамаша. Я — нездешний.
— А-а… — с сожалением протянула старушка. — Я думала, может здешний… Бывает, приходят… Третьего дня Дарьи Полосухи хозяин пришел. Тоже с орденом… А то еще по зиме, стою я вот так на платформе, гляжу — солдатик слез, прихрамывает. Оказалось — мой Федюшка, сынок; тоже с фронта, по чистой… Так тебе в мэтэес? Это вон туда. Как дойдешь до большой дороги да пройдешь железный мост, поверни на левую руку, оттуда верст семь до Красного Кута. Там тебе и мэтэес. Пешему-то далеконько. Подожди попутчика. Тут машины ходят.
— Ничего, я дойду… Вот чемоданчик, мамаша, оставить бы… тащить тяжело.
— Что ж, оставь. Эвон моя хата, пойдем. Места не жалко, пусть стоит.
…Через несколько минут Головенко сидел в чистенькой уютной хате за столом, покрытым холщевой расшитой скатертью. Перед ним стояла кружка с молоком, тарелка с хлебом и другая — с золотистой кукурузной кашей. Старушка положила гостю на колени вышитое полотенце.
Она оказалась словоохотливой и радушной хозяйкой. Рассказывала обо всем, но больше всего о своем сыне.
— Федюшка-то мой аж под Белым городом был.
Головенко оживленно переспросил:
— Под Белгородом?
— Там, там, голубчик. Там его и ранило… Миной по ноге жигануло. Не гнется сейчас она у него, коляная стала. А парень какой! Вот увидишь. Злой на работу, страсть. Первый тракторист, слышь, стахановец, в Красном Куте. Приехал да и говорит: женюсь, мамаша. Твое дело, отвечаю, сынок; женись с богом. Бабочка-то хорошая, я ее видела. Мужа у ней на фронте убило… Да ты пей молочко-то, не стесняйся. Оно у нас не купленое.
Старушка вздохнула, вытерла губы кончиком повязанного на голове платка и продолжала:
— Бабочка-то, вишь ты, с приданым, с ребеночком. Ну, да это разве беда? Пущай женится, лишь бы люба была. А люба-то уж она ему должно прекурьезному. Все равно, говорит, женюсь…
Долго еще рассказывала хозяйка о своем Федюшке, потчуя Головенко. Через час он попрощался с приветливой старушкой. Она проводила его до ворот.
— Насчет чемоданчика не сумлевайся, все в целости будет. А ты, как придешь в МТС, прямо к моему Федюшке иди. Он тя примет за милую душу. Он фронтовик же, такой, как ты, — крикнула она Головенко уже вдогонку.
Как только Степан свернул на шоссе, перед ним раскинулось бескрайнее пшеничное поле. С мягким шелестом, ровными рядами одна за другой по хлебу неторопливо катились шелковистые волны. Кое-где на пригорках уже виднелись желтеющие нивки поспевающих хлебов.
Головенко с радостным удивлением осматривался вокруг. Вот он, хлеб! Отсюда, по этой вот дороге, заросшей вдоль обочин крепко пахнущей полынью, пойдет он на фронт. По ней же уходил на фронт и Николай. И Головенко почувствовал, как снова в душе его поднимается чувство смятения. Он нетерпеливо ускорил шаг и вышел на пригорок. Невдалеке увидел избушку, похожую на вагон. Подойдя к ней, Головенко бросил шинель на землю и устало сел. Лошадь карей масти, запряженная в телегу с железной бочкой лениво повернула к нему голову с аккуратно подстриженной чолкой, с сочным хрустом пережевывая траву и позвякивая уздечкой. Откуда-то из-под избушки вылез мальчуган в замасленной рубашке. Он с любопытством уставился на незнакомого человека.
— Здравствуй, молодец, — сказал Головенко.
Мальчуган поправил спустившуюся на глаза кепку.
— Здравствуйте.
— Ты что ж, тракторист?
— Нет, это мамка тракторист, а я так!..
— А батька твой где?
Мальчуган усмехнулся:
— Известно… На фронте…
Помолчав, он с гордостью добавил:
— У него тоже орден есть — Красная Звезда да еще медаль Севастополя. Он у нас морячок, папка-то.
— Ишь ты — морячок. А тебя как звать?
— Ленькой…
Из-за бугра с грозным рокотом вылез трактор. Леня оживился:
— Видали? Это Сидорыч пашет!
— А кто он такой?
— Заправщик наш. Чудак такой. Он же не тракторист, а вот, как малое дитё — дай ему трактор и всё… до седых волос дожил, а все играется, — видимо, повторяя чужие слова, сказал Ленька и добавил: — А работает он хорошо. Трус только. Как завидит механика, так с трактора. Тот не любит. Конечно, напрасно — пусть бы работал…
Головенко пристально посмотрел на озабоченное лицо мальчугана, покрытое веснушками, с облупившимся от солнца носом. Видно было, что Ленька, которому едва ли можно насчитать тринадцать, — большак в доме и его мать делится с ним своими заботами, как со взрослым.
Между тем к ним с грохотом подкатил трактор. Взревев мотором, он остановился, окутавшись облаком синего дыма. Небольшого роста мужичок, с лицом, заросшим волосами, сбавил газ и спрыгнул с трактора.
Лошадь перестала жевать и умными глазами уставилась на хозяина… Сидорыч прибавил ей травы из мешка.
— Ешь, кокетку, чего не видала? — прикрикнул он.
Лошадь мотнула головой, звякнув удилами, и снова принялась за траву. Сидорыч подошел к сидящим.
— Доброго здоровья, — приветливо сказал он, присаживаясь на перевернутое помятое ведро. Потом вынул лоскутный, как одеяло, кисет и начал крутить папиросу. Головенко с любопытством следил за неторопливыми движениями его рук, запачканных автолом.
Сидорычу было под шестьдесят. В густой темнорусой бороде и в волосах, торчавших венчиком из-под старенькой фуражки, серебрилась седина. Чуть вздернутый короткий нос, живой блеск глаз придавали лицу задорно веселое выражение. Головенко невольно подумал, что если бы Сидорычу сбрить бороду, он мог бы выглядеть не старше сорока лет.
Свернув папиросу в палец толщиной, Сидорыч кивнул на трактор.
— Машина ничего себе, работать можно…
И сосредоточенно стал высекать кресалом искру. Вырубив огонь, он закурил. Борода и усы его задымились, как копна подожженного сена.
— Вы к нам, в МТС, или, может, уполномоченный?
— К вам, в МТС.
— На работу или так чего обследовать? Может доклад будете делать?
— Нет, я на работу.
— Трактористом?
— Там увидим…
— Ну, это конешно… — согласился Сидорыч. — А работы у нас довольно. Гляди, сколько земли перепахать надо. И чего только хозяева думают. Через недельку-две за уборку надо приниматься, а у нас еще не у шубы рукава… Мы, вишь ты, без директора живем. Сняли у нас директора, Королькова-то… Агроном Бобров сейчас, Гаврила Федорович, слыхали, поди? Но в директорах ему не годится. Ему больше идет около хлебов, на полях: тут он мастак. Ты погляди как он Марью Решину настропалил. Баба, а такого урожая и мужики не снимали в довоенное время, как она. Вот как…
Он помолчал.
— У нас больше механик всем заправляет, Подсекин… Ну только дела неважнецкие. Порядку мало.
Сидорыч вздохнул и задумался.
— Вы сказали Марью Решину? — переспросил Головенко. — Это кто такая?
— А бригадир. Молодая, ну до чего ж дотошная! Ведь вот, мужа у ней на фронте убило, а ничего, работает. Да еще как. Впрочем может и не убило, пропал муж ее, одним словом.
«Значит она», — подумал Головенко, с удовольствием слушая Сидорыча.
— Въелась в работу, подобрала девчат по себе и орудует. Все с агрономом; без него — никуда. Получается одно удовольствие. Шли мимо пшенички-то, видали, небось… Её работа.
Головенко не ожидал, что от первого же встречного он услышит такие лестные отзывы о жене своего друга. Им овладело желание немедленно увидеть ее. Он бросил в траву недокуренную папиросу и встал.
Сидорыч засуетился.
— Подожди, я тебя на лошадке…
— Ну, догоняй, — согласился Головенко и медленно пошел по дороге.
