Читаем Либертанго онлайн бесплатно

Поиски истины – детская игра по сравнению с огромной серьезностью задачи – стать истиной самому.

Роберт Музиль, «Человек без свойств»

Это знает моя свобода.

Это знает мое поражение.

Это знает мое торжество.

Егор Летов

18 января 2013 г.

Сегодня мне повезло: разжился массой полезных вещей. Один странноватый мужик подарил, просто так. Сказал, ему не нужны, дальше пойдет налегке. Вообще был готов всё отдать. Всё, что у него есть, весь рюкзак. Даже телефон.

Ну, от телефона-то я отказался, наглости не хватило. Хоть он и нужен мне, может, побольше остального: мой-то гаджет, когда через Атлантику шли, за борт смыло, чуть зазевался. «Телефон – это ты сгоряча», – говорю. И еще подумал, что уж налегке-то с таким агрегатом путешествовать можно. Легче даже, чем без него. Ведь он заменяет всё: карты там, компас, фонарик, книги, музыку… Я еще пошутил: давай уж тогда и паспорт до кучи. А он на меня как-то так покосился и головой помотал: ни к чему, мол, тебе мой паспорт…

Мужик и вправду странный. Хотя в то же время, вроде, нормальный. Нормальнее многих других даже. Типичный бродяга, я с такими последнее время в основном и тусуюсь – с тех пор, как путешествовать стал. Разве что стрижка у него короткая. Как и у меня теперь, впрочем. Но у меня сзади тонкий хвостик оставлен – знак, что раньше хаер был, чтоб за своего принимали. А ему, похоже, условности эти по барабану.

Когда впервые его увидел, вообще решил, что не старше меня парень: лет двадцать семь, максимум – тридцать. А он говорит: сорок с гаком. Я даже не поверил сперва. Но потом пригляделся: есть что-то такое в глазах… Да и с чего ему врать? На меня чем-то похож, только повыше да поздоровее. На солнце прожаренный: месяц на пляже живет – как раз перед несостоявшимся концом света на острова и пришел.

Меня, кстати, Микеле зовут, я итальянец. Мужик этот, как про Италию речь зашла, стал рассказывать, что во времена его юности у них в России был культ всего итальянского: фильмы, музыка… Имена принялся называть – всяких в основном мастодонтов ископаемых: Челентано там, Пупо… Пупо – это ж надо! Был такой, кажется, попсовый певец, еще до рождения моего, наверное. Челентано – другое дело, конечно. В нём целая эпоха.

Вдобавок он всего Умберто Эко прочел. Мне даже неловко стало: я – итальянец – и то не читал. Только фильм по книге смотрел: «Имя розы».

Еще он сказал, что в России уже наступило 19-е января. Само собой, другой край земли – там уже утро. У них праздник Крещения, и считается, что в этот день вся вода в мире – святая. Лед рубят и лезут в прорубь – и якобы ничего плохого не может случиться. Что ж… Каждому по вере его.

В любом случае «наследство» мне досталось немалое. Я ж на островах собираюсь по джунглям полазить, где еще сохранились. Так что снаряга нужна, а кое-что по пути утрачено. Он, как узнал, так и давай из рюкзака доставать – мне даже неловко стало. Но он сказал, что рюкзак – вроде кармы: полезно вычищать. Так и спине легче, и двигаешься быстрее. И на границе (он как-то по-особенному произнес слово «граница», будто имелось в виду иное) не придется за перевес платить. Непонятно только, во что он верит: то Крещение, то карма…

Короче, поломался я для порядка, но всё забрал – грех отказываться. Даже электрический кипятильник необыкновенной (чисто русской, наверное) конструкции. Но главное: палатка двухслойная, очень легкая – прямо то, что нужно; котелок армейский шведский со всякими наворотами; нож отличный французский Opinel – складной, с фиксатором (такой через таможню еще поди провези, но он ведь как-то возил). Короче, теперь можно и в джунгли.

Здесь, на Барбадосе, джунглей-то практически нет: остров маленький, всё окультурено. Угораздило же сюда попасть! Вот на Доминике, я слышал, другое дело: дикость и тропики. Так что через пару дней туда выдвигаюсь: нашел яхту – капитан обещал подбросить, даром почти, только за еду заплачу.

Я и сюда так попал: из Рима перелетел на Канары, а там договорился с одним норвежцем. Ему на яхту напарник понадобился – вахты по очереди стоять. Мне-то без разницы куда плыть, лишь бы через океан. А Барбадос – это уже Карибы. Так что три недели под парусом – и я здесь.

Правда, капитан мне всю душу вымотал, пока шли. Викинг хренов! Сперва, вроде, ничего: общались. А потом замкнулся: бычится, слова не скажет. А яхта-то маленькая, деваться некуда. Да еще свиньей порядочной оказался: пиво выпил – жестянку за борт. Тунца как-то выловили, так он его разделал, ошметки по камбузу раскидал и ходит, топчет. Как будто он здесь и не живет. А ведь у него и дома-то другого нет – вся жизнь на яхте. Я пару раз намекал, что свинячить не стоит – ни у себя, ни вокруг, – да без толку.

Русский этот, кстати, тоже с Канарских островов сюда на яхте пришел – мы еще на Гран-Канарии познакомились, когда в порту околачивались. Безнадега там была страшная: я полтора месяца яхту искал и мужик этот не меньше, наверное.

Там – в Лас-Пальмас-де-Гран-Канария – к концу сезона ураганов вообще целая тусовка «международных бомжей» собирается. Всех мастей: молодые и не очень, девушек много. Каждый подыскивает яхту, чтобы Атлантику перейти. «Гидростоп» называется – этакий автостоп по воде. А пока яхту ищут, живут кто где: одни прямо на пляже, другие за койку в хостеле платят, третьи – «сквоттеры» – пустующие квартиры, а то и целые дома захватывают.

Помню, раз эта братия у моря собралась вокруг костра. Ящик пива приволокли, косяки по кругу пускают… И тут кто-то двинул тему (англичанка, кажется, симпатичная такая, с сережкой в брови): с какой целью, мол, каждый из нас отправляется через океан – на ту сторону?

У всех, понятно, своя история: один кругосветку совершает, другому в Патагонии пингвинов смотреть занадобилось, третьи решили забраться на какую-то пирамиду в Мексике, причем именно 21 декабря, чтобы конец света предотвратить. А я тогда сказал… Нет, тогда я, кажется, ничего не сказал.

А когда до этого русского очередь дошла, он всех и удивил: отправляюсь, говорит, на ту сторону для встречи со Смертью (я прямо-таки расслышал заглавную букву – словно подразумевался некто живой). На него как напустились! «Что за пессимизм?! Зачем вообще об этом думать?! Мир прекрасен, живи-радуйся!» Он пытался что-то объяснить: Смерть, мол – тоже часть этого мира, причем одна из важнейших, и тоже прекрасна, если ее понимать и не бояться… Но никто даже слушать не хотел: от одной мысли о смерти всех словно переклинило.

Так мы и жили там – на Гран-Канарии: нарастало ощущение, что мы в ловушке. Пойманы, заперты на острове. Казалось, это не закончится. А ведь и вечно так продолжаться не может! Даже закоренелые оптимисты – и те уставали притворяться, и их одолевало уныние. Иногда – невероятная удача! – кто-нибудь находил яхту и уплывал. Но прибывали всё новые путешественники… Где же яхт на всех напасешься?

И русский этот однажды исчез. А спустя два месяца встречаю его здесь – на Барбадосе, – по другую сторону океана! Впрочем, не удивительно: Барбадос – самый восточный из Карибских островов, сюда многие заходят. Оказалось, ему сказочно повезло: вписался на парусный катамаран. Там и экипаж – четверо, и капитан, вроде, ничего. Вчетвером плыть – не то, что вдвоем: повеселее, наверное. И тоже лишь за еду заплатить пришлось.

Деньги, конечно, вечная заноза – всё время подсчитываю, на сколько еще хватит запасов. Русский этот увидел мои заморочки и говорит: так же, мол, парился, но уже с неделю, как перестал – деньги закончились, а с ними и проблемы. Еда-то здесь есть: он научил, как ее раздобыть.

Я спрашивал, какие у него теперь планы, но он сначала отшучивался, а затем и вовсе отказался об этом говорить. Придумал, наверное, как заработать, а может, яхту себе нашел. Боится спугнуть удачу.

Выждал, пока последний человек исчез с пляжа. Теперь в отсвете неполной луны угадываются лишь маленькие барашки набегающих волн. За ними – много дальше – одинокие светлячки стоящих на рейде яхт. И совсем уже далеко – огни проходящих танкеров, контейнеровозов и круизных лайнеров.

«В здравом уме и твердой памяти…»

Раздеваюсь и складываю вещи под одной из пальм: футболка, шорты, трусы, сланцы.

Пересекаю полосу песчаного пляжа и медленно захожу в воду: она теплее воздуха, похожа на остывший бульон.

Ноги ощущают морское дно – последнюю земную твердь.

С каждым шагом дно уходит всё дальше. Вода выталкивает, невесомость нарастает. Идти уже трудно, пальцы ног еле цепляются за грунт… На цыпочках… еще чуть-чуть… еще шаг… последнее касание… и – поплыл.

1988 год

Ленинграду уже недолго оставалось быть Ленинградом, но едва ли кто о ту пору об этом догадывался. И подавно не чаяли перемен Макс и трое его друзей, забравшиеся в этот солнечный день на одну из питерских крыш. Друзьям лишь хотелось скрыться от всего мира и хоть на мгновение забыть о школе, родителях, грядущем поступлении в институт, нависшей над ними армии… О нескончаемых обязательствах перед жизнью.

С этих проведенных на крыше часов мы и начнем отсчет Максова иномыслия, обусловившего ход его жизни.

В тот день отменили два последних урока, и, выйдя на улицу, друзья обнаружили великолепнейшую погоду – первое в этом году майское солнце. Тут же договорились, что отправятся по домам, а через час встретятся у магазина, и если там не повезет, то где-нибудь да повезет – в такую погоду вообще не верилось, что бывает иначе. Да и не дома же сидеть, не к экзаменам же готовиться, в самом-то деле!

И повезло: в давке, едва не с дракой была взята за десять рублей бутылка «Русской» – самой, как считалось, паршивой из имеющихся в продаже водок.

Оттуда пошли на Куракину Дачу – бывшее имение князей Куракиных. Теперь это был городской парк, где стояла их родная ненавистная спецшкола с английским уклоном, служившая до революции сиротским приютом. И в этом парке изо дня в день, из года в год друзья разгуливали, отирая скамейки и кусты, топтали тропинки, швыряли коряги в пруд, и каждое дерево, куст, скамейка, тропинка дышали историей. Их историей, важнейшей из всех историй.

По дороге к парку обследовали автоматы газировки в надежде на чудо: вдруг найдется стакан, не украденный до них. Но чуда не случилось, и решили пить из горла.

Уже в самом парке подвезло: обнаружилась старушка в платочке, как с картинки, предложившая граненый стакан из расчета, что так управятся быстрее, она заберет бутылку и двинется дальше – на свою каждодневную охоту за стеклотарой.

Впрочем, Максу не казалось, что здесь им так уж и посчастливилось: пить из стакана, которым пользовалась до них толпа алкашей. Он даже предложил всё-таки пить из горла, как задумывалось. Но друзья урезонили: надо быть выше этого, а бабка – молодец, плохой стакан не подсунет. Резоны были убийственные, спорить бессмысленно. Веских же причин противопоставлять себя коллективу у Макса пока не имелось.

Питие давалось с трудом: было столь гадко, что прежде, чем залить в себя порцию, требовалась мобилизация всех без остатка душевных сил – как перед прыжком с высоты или в ледяную воду. Закуску не предусмотрели, поэтому водку «закуривали» или занюхивали рукавом (ритуал, подсмотренный в каком-то фильме).

Стакан пускали по кругу. Чокаться, понятное дело, не могли, но тост был произнесен: «За нас с вами и за хрен с ними!» Формула наиболее точно выражала их подростковое мироощущение.

Пили вообще-то втроем: Женя был непьющим и некурящим, но бессменно присутствовал, являясь всегдашним свидетелем и летописцем подвигов друзей. Максу же в силу деликатности психики и организма питие давалось тяжелее, чем остальным, и Женя ему ассистировал: держал сигарету, пока тот собирался с духом, и, как только Макс «опрокидывал» и отдавал стакан следующему, незамедлительно совал бычок ему в руку. Такая бескорыстная верность общему делу дорогого стоила.

Пьянели быстро – не столько от выпитого, сколько от осознания самого факта, что пьют. Старушка околачивалась вблизи, и Леха вообще не к месту расчувствовался:

– Бабка – человек! – почти рыдая от умиления, высказался он. – Надо ей рупь дать!

Леху с легкостью отговорили, тем более что рубля у него, скорее всего, не имелось.

Настало время решать, что дальше. Драгоценные моменты опьянения хотелось провести с толком, и четверка направилась к Максову дому: тамошний чердак облюбовали давно, а сегодня погода располагала и к выходу на крышу.

Дом был сталинский, семиэтажный. Макс жил на пятом. Худшее, что могло произойти сегодня с друзьями – что их «зажопят родаки». Это понимали и боялись. Но было еще не поздно, вероятность досрочного прихода родителей невелика, поэтому Макс даже рискнул зайти в квартиру за водой: сушняк уже давал о себе знать.

Взяв стеклянную трехлитровую банку (их много, родители не заметят) и наполнив из-под крана, он выскочил на лестничную площадку, где нетерпеливо топтались остальные. Компания крадучись поднялась еще на два этажа, затем еще на один пролет и зашла в незапертую чердачную дверь.

Зажимая носы и хрустя голубиным пометом, проследовали по ведущему к слуховому окну дощатому настилу и по очереди вылезли на крышу. Крытая жестью, местами она была замазана черной смолой. Плавясь на солнце, смола пахла.

Крыша скатывалась к перилам, ржавым и небезопасным на вид. Саня, самый из всех отчаянный, подошел к краю, потряс перила так, что всё зазвенело и загудело, и харкнул в сторону дома напротив. Затем уселся на скате.

Остальные тоже стали устраиваться. Макс, заложив ладони под голову, лег по левую руку от Сани, Леха – по правую. Женя угнездился повыше – на порожек слухового окна – и поставил рядом банку с водой: ему, как единственному трезвому, поручили ее беречь.

– Женикс, – преувеличенно заплетаясь языком, проговорил Саня, – раз торчишь в слуховом окне, тогда ты на шухере – будешь слухать, если кто зайдет.

– Слуховое окно – от фамилии Слухов: инженер, который такие окна придумал, – блеснул эрудицией подчеркнуто трезвый Женя. – Но послухать можно.