Читаем Плохо быть мной онлайн бесплатно

Annotation

Добрый, наивный, влюбленный, неприкаянный русский американец Миша входит в нашу реальность как бы из небытия, из-за прикрытой судьбой двери — роман Михаила Наймана публикуется посмертно. Обидно, конечно, что автор, не доживший до сорока, никому не даст интервью и не подпишет книгу, но издательство уверено, что ей и без того суждена широкая известность. Так проносится реактивный самолет — уже скрылся за горизонтом, а звук только нарастает. Начитанные люди заметят родство героя с Холденом Колфилдом из романа Сэлинджера. Это хорошо: Холдену будет не так одиноко за горизонтом, ему будет приятно сознавать, что у него есть такой способный братишка в русской литературе.

Михаил Найман

Анна Наринская

ПЛОХО БЫТЬ МНОЙ

Часть первая

Часть вторая

Эпилог

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Михаил Найман

Трогательно, искренне; похоже, что так оно и было.

Артемий Троицкий

В книге присутствует то, что один давно умерший критик назвал «чистотой нравственного чувства»… Иначе этой книги не было бы вовсе.

Майя Кучерская

Этот маргинальный мир так же не терпит внутри себя посторонних, как и мир большой, но с решающей для отдельного человека разницей: «Не принимаю участия, потому что под кайфом». Кайф не как блаженство и не как самоуничтожение, а как алиби — алиби, не маскирующее ничего, кроме самого факта твоей отдельности и неприкаянности — вот основная, хотя почти все время приглушенная мелодия книги.

Григорий Дашевский

Анна Наринская

ПРО МИШУ

Все описанное в этой книге было на самом деле. Ну, или почти все. И это не удивительно — в конце концов, ничего сверхъестественного там не происходит. Удивительно, что на самом деле был рассказчик — ровно такой, каким он здесь выглядит. С ни на кого не похожей самоироничной наивностью, с безоглядной, почти детской искренностью, с нерушимой верой в лучшее в людях, с таким легким, «само-собою-разумеющимся» совмещением несовместимого: в его вселенной (а просто говоря — в его душе) рэп, православие, рейв-культура и русская классическая литература уживались совершенно бесконфликтно. Даже больше — при взгляде на него казалось, что так и должно быть и ничего тут странного нет. Но стоило отвернуться и поглядеть на других и, главное, на себя, как становилось ясно, что нет, мы так не можем, что это совершенно отдельное, ни на кого не похожее явление — «человеческое явление», как любил говорить он сам.

Мой младший брат Миша Найман умер от лимфомы 1 мая 2013 года, не дожив до сорока лет. И, как всегда бывает, зияющая, невосполнимая, болезненная пустота, возникшая сразу после его исчезновения, теперь потихоньку начинает зарастать воспоминаниями.

Я помню его улыбающимся младенцем с невероятной копной вьющихся черных кудрей. (Однажды встреченная в московском парке старушка строго спросила меня, гордо катившую его в прогулочной коляске: «Почему у твоего негритенка такая белая кожа?». В свете его последующего увлечения рэпом и вообще жизнью американского гетто, этот вопрос кажется прямо пророческим.)

Я помню, как бабушка его московского школьного друга, к которому он отправился, чтобы вместе делать уроки, звонила мне, умоляя его забрать, «потому что он все время пляшет, ведь и музыки нет, а он пляшет и пляшет, — я, только на него глядючи, инфаркт заполучу».

Я помню, как он учил меня британской сдержанности (в 1990 году моего отца пригласили на год в Оксфордский университет, и старшую школу Миша заканчивал уже там): «Вот умер Фредди Меркьюри, но, что б ты ни чувствовал, единственное, что ты можешь сказать, это что, мол, да, это — довольно печально».

Я помню, как он звонил мне в Москву из Брайтона (после оксфордского года мои родители вернулись в Москву, а Миша поступил в Сассекский университет и переехал жить на юг Англии) и мы часами разговаривали про Керуака, Чехова, Скорсезе и про то, как понять, что девушка действительно тобою интересуется. Звонок неизменно приходился на невыносимые девять утра, в Англии было еще на три часа раньше, но я почему-то ни разу не спросила, почему он набирает меня именно в это время, и только потом поняла, что это он возвращался с этих своих тогда еще малоизвестных мне рейвов, а спать ему по понятным причинам не хочется. Кстати, про рейвы он мне тогда не говорил ничего. Зато потом он описал всю ту атмосферу и тех людей в книжке рассказов «Осень of Love» (она вышла в издательстве «Азбука» в 2008-м).

Я помню, как он студентом приехал навещать меня в Нью-Йорк (мой тогдашний муж учился в аспирантуре Колумбийского университета) и потащил в какой-то важнейший бар на Малком Икс авеню в Гарлеме. Мы были там единственными белыми, и я чувствовала себя страшно скованно, а он, спустя полтора пива, уже братался с похожим на гору барменом с супермодной тогда прической «фэйд».

Я помню, как позже — уже во времена, описанные в тексте, который вы собираетесь читать, — он написал мне в письме из Нью-Йорка, что как-то шел ночью домой, его окликнула проститутка, а он сказал ей: «Спасибо за предложение, но я никогда, никогда не плачу за любовь», — а она ответила: «Ох, если бы ты знал, как ты прав». И я подумала, что все-таки люди реагируют на него как ни на кого другого.

Я помню, как, вернувшись в Москву в двухтысячных, он стал помогать каким-то прекрасным людям, которые кормили бездомных у Трех вокзалов, и каждый раз возвращался с невероятными трогательно-смешными историями из жизни кормящихся — они у него сплошь представали какими-то гибридами шекспировского короля Лира и марктвеновского короля просто. Я неизменно вопила: «Ну почему, почему ты это не записываешь?». А он неизменно отвечал: «Нет, у меня не получается писать про Россию. Я здесь недостаточно посторонний».

Книжку Камю он очень любил и часто перечитывал (он вообще относился к книгам не так, как большинство из нас: никогда не читал, чтобы «поставить галочку»; если не нравилось — огорчался и бросал, а если нравилось — часто к этому возвращался, перечитывал и все время хотел обсуждать). Но посторонность его, конечно, была не как у персонажа Камю, а как у Холдена Колфилда, героя его самой-самой любимой книги, к которой он относился так ревностно, что — обычно совсем незлобивый — услышав ставшие в какое-то время модными речи о ее «переоцененности и поверхностности», пришел в прямо-таки испугавшую меня ярость.

В тексте, получившем название «Плохо быть мной», эта «холденколфилдовщина», разумеется, чувствуется. Но не как литературный источник, а совсем наоборот. Эта хроника нью-йоркских блужданий конца девяностых дает как будто прямое подтверждение, что Сэлинджер изобразил своего героя по-человечески точно. Что это неприятие искусственности («псевдежа», как говорил Миша) и поиск подлинного — не художественное изобретение, а свойство души, еще не успевшей обрасти броней (или шелухой?) или так никогда ею и не обросшей.

Но Миша Найман — и литературный, и настоящий — куда счастливее Холдена Колфилда. Тот видит, чувствует «липу» (так он называет это в переводе Райт-Ковалевой) практически везде, в любом человеке — ну, если этот человек не ребенок. Миша готов увидеть подлинность во всем, где можно постараться ее увидеть, — в жестких речитативах чернокожих американцев, в простоте (велели — выполнил) физического труда, в словах молитв, даже повторяемых скороговоркой. Он готов, он хочет, он даже стремится увидеть подлинное в каждом из нас. И это желание сконцентрировано на страницах этой книги. Любой, кто станет читать, его почувствует. Хотя, я думаю, он почувствует много чего еще.

ПЛОХО БЫТЬ МНОЙ

Посвящается моей маме

Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей; Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская…

1 Ин. 2, 15–16

Часть первая

Я опоздал на рейс Лондон, Хитроу — Нью-Йорк. Это была настоящая неприятность. Потому что я был очень серьезно настроен. Все мосты были сожжены. Три года я вел аморальный образ жизни, я употребил кучу наркотиков и за это поплатился. Меня выгнали из колледжа, а значит, и из страны. И вот я еду в Америку платить за свои грехи. Я буду трудиться, я буду работать, я буду зарабатывать на хлеб, и я буду честно нести тяжкое бремя жизни, как и любой другой житель этой планеты. Никаких развлечений, я не выкурю ни одного грамма гашиша и, может, даже брошу курить сигареты. Это будет тяжело, но это будет новым шагом в моей жизни. Когда я для себя это решил, последние два дня в Англии я проходил с горящими глазами.

И тут такая неувязка. Тем более уехать из Брайтона получилось красиво. Трогательное прощание с местным распадением. Вышло даже выбить у него слезу. Холден, он же Босс — парень с внешностью громилы, но совершенно изъеденный и разрушенный наркотиками. Он ходил по Брайтону с выпученными глазами, и у него была репутация путешественника. Все его странствия сводились к одной лишь поездке в Амстердам, но он умел ее преподнести так, что все безоговорочно считали его Америго Веспуччи. Может, поэтому мой отъезд и произвел на него такое сильное впечатление.

Стало быть, кличка Босс. За месяц до этого мы встретились в кафе «Саб». Народу было много, пришлось садиться за один столик с какой-то парочкой. Босс сразу встрял в разговор и стал говорить девице, что она слишком хороша для ее молодого человека.

— Он неискренен с тобой! — орал он. — Посмотри на него, он весь пропитан ложью, ни слова правды, только и делает, что ерничает!

Молодой человек девушки опасался внушительного вида Босса и держался с ним корректно.

— Почему вы решили, что я ерничаю? — вежливо поинтересовался он.

— А вот почему, — ответил Босс, встал под металлической вывеской, на которой красовалась надпись «Кафе „Саб“», подпрыгнул и сильно рассек себе лоб.

Люди уже садились в автобус, когда он подошел ко мне.

— В Нью-Йорк, — сказал ему я. — С концами.

— Я ведь тоже путешественник, — заволновался он. — Ты иди, иди…

Он сел на скамейку. Из автобуса я еще раз посмотрел на него. Он сидел, перекинув одну из своих гигантских ног через другую, по лицу его текли слезы.

Так что состоялось торжественное прощание. Чувство какой-то завершенности. И вот — нате вам. «Ваш самолет уже пятнадцать минут, как в воздухе. Следующий рейс, которым вы можете полететь, будет в то же время через три дня». О том, чтобы ехать назад в Брайтон, не могло быть и речи. После того как я тяжкими усилиями добился того, что отъезд Миши Наймана в Америку стал практически историческим событием этого города, снова появляться там было по меньшей мере неуместно. Так что те три дня до следующего самолета мне предстояло, скорее всего, провести в Лондоне. Я поехал к друзьям, у которых останавливался всякий раз, когда приезжал проветриться в этот город. Они жили в Брикстоне и славились тем, что безоговорочно делились наркотиками.

Мне открыл Стенли.

— Я опоздал… — начал было я.

— Заходи, — перебил он меня.

Я так и сделал.

Стенли не любил меня, а я не любил Стенли. Ему было сорок лет, у него были великолепные дреды и татуировка с орлом во всю спину. У Стенли была единственная чистая комната во всем доме и по-настоящему грязная душа.

Я шел за Стенли к нему в комнату и рассматривал татуировку. Комната Стенли была не только чистой, но и тщательно декорированной. Двухэтажная кровать загорожена ширмой, стены завешены платками с психоделическими узорами, с лампы свисало устройство, которое пускало по всей комнате разноцветные лучи.

Я помахал Лиз. Очень дорого одетый парень с короткой стрижкой и в очках сидел напротив Лиз и курил косяк. Парень был совершенно зеленого цвета. Казалось, с новой затяжкой он не выдержит и потеряет сознание. Лиз смотрела на него плотоядно. Если бы в этот момент парень превратился в фикус, она бы, наверное, была удовлетворена.

— Привет, Миш, — улыбнулась она мне. — Джек наверху.

Джек был бойфрендом Лиз с детских лет, а также моим другом. Я вошел и сел на пол рядом с ним.

— Здорово, Джеки.

Он кивнул мне. За все время, что я знал Джека, я перекинулся с ним от силы двадцатью словами. Скорей всего, как раз поэтому мы и были друзьями. Мы понимали друг друга, и в те моменты, когда мне хотелось помолчать, я искал его общества.

Рядом с нами сидел лысый парень в кожаной куртке и флиртовал с девушкой. Девушка вскрикнула — кто-то из проходящих наступил ей на руку.

— Бедная, — пожалел ее лысый, — дай поцелую твои очаровательные пальчики! Ой, — скорчил он рожу, — они пахнут дерьмом!

— Послушай, — обратился к нему мужик лет пятидесяти, — так ты продашь мне те несколько граммов спида или нет?

— Я тебе подарю весь мешочек, если ты его съешь разом.

Мужик взял мешочек, посмотрел на него на свет и заглотнул его содержимое целиком. Лысый поощрительно выругался в воздух.

В этот момент я почувствовал вонь. Она исходила от старой хиппи, которая только что уселась рядом со мной. Я видел ее всякий раз, когда сюда приходил. У нее не было своей комнаты, но она здесь жила.

— Давайте поговорим, — сказала она мне. — Давай поговорим про рыбок в этом аквариуме. Я единственная, кто их кормит, а они кормят меня.

— Ты что, их ешь?

— Нет. Они кормят меня жизнью. Я на улицу не выхожу, а целыми днями смотрю на них. А ем я водоросли из аквариума…

— Мы все мягкие игрушки! — захлопал в ладоши мужик, который только что позавтракал десятью граммами спида. — Плюшевые мягкие игрушки!

Лысый парень удовлетворенно мне подмигнул.

Вошел Стенли с блюдом нарезанных апельсинов и пустил его по кругу.

— Привет, — обратился ко мне мальчишка с лицом старца. — Тебе понравилось в клубе? Я ходил по клубу, всем улыбался и взамен получал улыбки. Ты был единственным человеком, который не улыбнулся мне в ответ.

— Меня, вообще-то, не было в клубе.

— Нет, был.

Я замолчал. Спорить не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Я просто ждал своего рейса.

В комнату заглянула Лиз.

— Миш, хочешь пройтись со мной в магазин? Я еще ничего не ела.

Я встал и направился к двери.

— Эй ты, подожди! — окрикнул меня парень, который все это время молча сидел в углу. — Вы все, замолчите! Я хочу вам рассказать одну любопытную историю. Два дня назад я был в гостях у своего друга. У него камин, а я сидел напротив и грелся. И вдруг в огне я увидел скорпиона и голого мужчину, который уделывал его сзади.

По общей реакции было видно, что для всех это было чуть-чуть слишком. Я заметил, что у лысого немножко испортилось настроение. Я вышел вслед за Лиз.

— Понимаешь, Миш, — говорила мне на улице Лиз, — меня не устраивают мои отношения с Джеком. Они зашли в тупик. Он не старается, совершенно не старается. Целыми днями молчит. Разговаривает со мной, только когда на ЛСД. Может, ты с ним поговоришь, Миш?

— О чем?