Читаем История Финляндии. Время Елизаветы Петровны онлайн бесплатно

Время Императрицы Елизаветы Петровны в истории Финляндии отмечено почти исключительно войной 1741 — 1743 гг. С оружием в руках наши воины прошли по Финляндии вплоть до северных её пределов. И так как незадолго перед тем по тому же пути проследовала молодая рать Петра Великого, то, таким образом, в течении первой половины XVIII ст. Финляндия была вторично завоевана русскими.

Война со Швецией 1741 — 1743 гг. до сих пор оставалась едва затронутой русскими исследователями, а между тем в обширной истории народов трудно найти другой пример войны столь своеобразной, поучительной и неисчерпаемой по своим отрицательным сторонам. «Такой войны и поведения из историей легко изобресть не можно», читаем в частном письме шведа от 27 июня 1742 г. И он прав. Не собрав войска, шведы объявили войну; не победив неприятеля, они составили требования, которые имели в виду предъявить ему при заключении мира; не оказав никакой помощи Елизавете Петровне по возведению её на престол, они домогались вознаграждения за свои услуги. Попав случайно на русскую территорию и легкомысленно покинув ее в конце 1741 г., они, тем не менее, лелеяли себя надеждой получить обратно завоевания Петра Великого, вместе с Петербургом.

Война 1741—1743 гг., кроме того, представляет особенно наглядный пример губительности господства политики в военной среде, В шведской армии наблюдалась полная дезорганизация. — Офицеры от своего имени вели переговоры с Русской державой. В своем главнокомандующем Левенгаупте они видели не полководца, а ландмаршала риксдага. Они дошли до заявления своему вождю, что не желают сражаться, так как заняты обсуждением очередных государственных вопросов и озабочены выборами наследного принца. Из осажденного Гельсингфорсского лагеря они толпами уезжали в Стокгольм, чтобы там принять участие в риксдаге. Финские солдаты бросали оружие и покидали свои части, недовольные тем, что их отвлекали далеко от родины. Отступая без малейшей надобности, шведы без боя покинули ряд прекраснейших позиций.

Война 1741—1743 гг. — яркое отражение дурного представительного и партийного образа правления. Все замутила в необузданной борьбе восторжествовавшая партия и она же, истинный виновник всех неурядиц и военных неудач, спокойно возвела на эшафот и казнила двух несчастных генералов, стоявших во главе армии. «Вообще вся кампания представляет со стороны шведов, — как писал еще в 1839 году военный историк Зотов, — одну беспрерывную цепь ошибок, слабости и малодушия». Перечислить всех несообразностей невозможно, так как это значило бы перенести содержание книги в предисловие.

У русских также было немало неурядиц. Флот оказался настолько запущенным, что в первый год войны его не могли вывести в море. На второй год суда, наконец, снарядили, но правительство не было в состоянии добиться того, чтобы его адмиралы, Мишуков и гр. Головин, исполняли отданные им приказания. Война велась русскими вообще вяло и не предприимчиво. Еще плоше шли переговоры в Або, во время которых более заботились о чужих, чем о собственных интересах.

Короче, кампания 1741 —1743 гг. — классический пример того, как нельзя и как не следует вести войну.

Но была и отрадная сторона в описанном периоде, это русское управление Финляндией. В виду крайней скудости наличных Данных об этом управлении в русской исторической литературе, мы попытались, поставив на второй план все специально-военное и боевое кампании 1741— 1743 гг., выдвинуть и осветить политическую и бытовую её стороны, сделав главу «о русском господстве в Финляндии» центральной в настоящей книге. В выводе получилось, что поведение русских в Финляндии в 1741—1743 гг. является образцом возможно хорошего, справедливого и гуманного отношения победителей к населению враждебной страны, так как они ни беззакониями, ни жестокостями себя не запятнали, проявив, напротив, редкую заботливость о покоренных.

Из сочинений, которыми мы для этого пользовались, преимущество отдавалось тем, которые основаны или на архивных первоисточниках, — подобно исследованиям профессора Лундского университета Н. Тенгберга, известного шведского историка Мальмстрёма, и финна Линдквиста, проф. Р. Даниельсона и др., — или принадлежат перу очевидцев и участников похода, подобно дневникам и запискам Тибурциуса, гр. Хорда, ген. Як. Кейта, А. И. Бибикова, Манштейна и др. Такое отношение к источникам и пособиям вытекало из нашего естественного желания ближе прикоснуться к фактам прошлого и лучше прислушаться к голосам современников.

Помимо этого нам удалось отыскать в разных русских архивах не мало полезных документов, давших возможность прочно обосновать некоторые описанные события, а также поддержать память о заслугах наших соотечественников, вступив в более близкое духовное общение с ними.

Шведская война 1741—1743 гг. поучительна еще в том отношении, что она громко сказала Швеции: окраинный вопрос — большой и серьезный вопрос для государства. Величие Швеции было сокрушено тяжестью её окраин. Двухмиллионное население, не смотря на свою храбрость, не в состоянии было удержать их за собой.

Наконец, в рассматриваемый период впервые возникла мысль об отделении Финляндии от Швеции. Возникла она «не в Москве или Петербурге, а в Стокгольме» и принадлежит преимущественно шведам, — как писал проф. Р. Даниельсон в своем исследовании «Die Nordische Frage in den jähren 1741 — 1751». «Ho, — справедливо прибавляет он, — отделение от Швеции не означало самостоятельности Финляндии. В донесении из Стокгольма М. Бестужева, который хлопотал об отделении, ничего не говорилось об этой самостоятельности». О ней не думало и русское правительство. Вообще идея самостоятельности Финляндии в то время сторонников почти не имела. Наглядный тому пример представляет попытка некоего Тандефельда. Не смотря на то, что он повел речь о самостоятельности Финляндии в дни заговора, зревшего в 1743 году против русских, его план успеха не имел.

Выборгской губернии, за время её состояния в течении XVIII с. в русском владычестве, мы предполагаем уделить особый том, в виду того, что история её, имея большое значение, остается все еще мало расследованной.

После преждевременной кончины великого Царя Преобразователя, в России наступил один из печальнейших периодов её истории. По воле Петра Великого, законом 1721 г., монарху предоставлено было избрание себе наследника; но так как сам он завещания не оставил, а все его мужское потомство ограничивалось одним внуком (Петром Алексеевичем), который умер не достигнув совершеннолетия, то неудивительно, что при дворе открылось широкое поле для интриг и происков случайных людей.

Замелькали имена фаворитов Меншикова, Долгоруких, Бирона; в правительственные сферы, с влиятельным голосом, проникли иностранцы —Остерман, Миних, Ласси; в правление Анны Иоанновны важнейшие интересы России доверены были дипломатам гр. Кейзерлингу, барону Корфу и др., которые совершенно не знали русской истории и не понимали потребностей молодой Империи. Государство управлялось «силою персон», которые занимались более своими личными делами, чем нуждами населения. Власть их вскоре возросла настолько, что они стали замещать престол, согласно своим видам. Меншиков добился того, что цесаревичу Петру дозволено было Екатериной I (царствовавшей 1725-1727) жениться на дочери этого временщика. При Петре II (1727—1730) Долгоруким удалось осилить Меншикова, и он кончил свои дни печальным ссыльным в далеком Березове. Петр обручился с княжной Екатериной Алексеевной Долгорукой, но вскоре умер, не успев обвенчаться с ней.

Большое нарекание вызывало время Петра II. Все жаловались. «Епископы, солдаты, министры... все в отчаянии от худого управления, — писал Де-Лириа. Каждый ворует, сколько может... Двор — это настоящий Вавилон»... «Никакой определенной системы управления нет», сообщал англичанин Рондо. «Пусть, — сказал однажды в нетрезвом виде Ягужинский шведскому посланнику Седеркрёйцу, — шведы потерпят года два-три; тогда они, пожалуй, в состоянии будут снова напасть на Россию; а пока напади они — проиграют». По завещанию Екатерины I, престол надлежало передать в семью Анны Петровны; но верховники, захватившие власть, избрали Анну Иоанновну (1730—1740), вдову герцога Курляндского, сделав при этом весьма вредную попытку к произвольному ограничению её власти.

Ненациональная политика Анны Иоанновны привела к полному господству иностранцев. Некоторые русские вельможи сложили свои головы на плахе (напр., Долгорукие), другие коротали свои дни в изгнании, её фаворит — курляндский камергер Бирон — эксплуатировал страну, презирая законы и преследуя все русское. Лифляндский дворянин Левенвольд и его помощник шотландец Кейт пытались закрепить положение государыни созданием нового гвардейского (измайловского) полка, состоявшего первоначально исключительно из лифляндцев и других немцев; нижние его чины набирались из украинцев. «Случайность на троне», какою являлась Анна Иоанновна, видимо, нуждалась в особой охране. При уме, такте и набожности, смешанной с верой в колдовство, в её характере заметна мстительность и жестокость. «Пышность при дворе, великолепие в строениях, роскошь в убранстве дворцов, щегольство в экипажах и одежде, — по словам Манштейна, — несравненно превышали времена её предшественников».

Что касается герцога Курляндского Бирона, то современный нам исследователь пытается изобразить его в ином освещении, чем мы обыкновенно привыкли представлять себе этого деятеля. Из писем временщика он делает тот вывод, что Бирон, ограничиваясь обер-камергерской должностью, не имел склонности вмешиваться во внутренние государственные дела, что в нем не наблюдалось честолюбия Меншикова, что к русским обычаям и православию он относился корректно, и что едва-ли императрица Анна безусловно подчинялась его влиянию. Но, — прибавляет тот же автор, — когда государыня находилась вне города, доклады по всем делам шли обыкновенно через Бирона. Кроме того, его влияние проявлялось в содействии тому или иному государственному деятелю. Что касается жестокости Бирона, то нам теперь говорят: современные ему документы не дают основания называть его доносчиком. «Бирон имел несчастье быть немцем, — как выразился А. С. Пушкин, — а потому на него свалили весь ужас царствования Анны». Несчастье Бирона заключалось еще в том, что он не умел различить дурных советов от хороших, и, подчиняясь влиянию людей, делался иногда орудием таких интриганов, как Ал. Бестужев-Рюмин.

При принце Брауншвейг Люнебургском Иоанне Антоновиче (1740), подняли свое значение его отец Антон Ульрих и мать Анна Леопольдовна. К прежним влиятельным иноземцам прибавились фрейлина Менгден и её жених, саксонский посланник.

Естественно, что при подобных ничтожных правителях значительно ослабело то международное положение, которое Россия заняла, благодаря Петру Великому. При Анне Иоанновне Россия обязалась поддерживать прагматическую санкцию Карла VI, иначе говоря, содействовать тому, чтобы владения Габсбургов достались дочери Марии Терезии, а при Анне Леопольдовне Россия вынуждена была оказать ей вооруженную помощь. Эта недальновидная поли¬тика поставила Францию — врага Габсбургского дома — в ряды недоброжелателей России. Стараясь отстранить петербургский двор от вмешательства в дела средней Европы, Франция стала интриговать в Швеции против России. Ложный страх войны со Швецией побудил Россию сблизиться с Пруссией, чем воспользовался Фридрих II, объявив войну Австрии, желая приобрести Силезию.

Отношения России к Швеции в первое время после Петра Великого были ровные и спокойные. Как видно из официальной переписки, мелкие недоразумения, разумеется, не переводились. Так, в 1736 г. чрезвычайный шведский посланник фон Дитмар подал промеморию, в которой значилось: ландсгауптман в Эстерботнии сообщил о жалобе крестьян дистрикта Палдамского погоста на то, что им от смежных российских жителей «разные насильства чинятся и особливо, что оные их дворных оленей, когда они за границу переходят, убивают и на пищу употребляют». Происходило это, видимо, от того, что «в тамошнем тракте ни единого российского управителя не имелось». В 1740 г. министр Нолькен подал промеморию о некоторых убийствах в Лапонии, о ловле рыбы и пр. Но подобные мелочи общих хороших отношений не нарушали. Швеция и Россия признали новое положение, установленное Ништадтским миром. Но естественно, что шведы не могли забыть своего славного прошлого в роли великой державы. По мере того, как время залечивало раны войн Карла XII, в шведском народе пробуждалась готовность борьбы с наследственным врагом. С другой .стороны, Россия, не довольствуясь приобретенным положением, стремилась к решительному влиянию на политические и даже внутренние дела Швеции. Наш министр в Стокгольме гр. Головин влиял на ход дела червонцами, высылка коих обычно увеличивалась ко времени созыва риксдага. В сентябре 1726 г. кн. Вас. Долгорукий, в качестве чрезвычайного и полномочного посла, заключил новый союзный договор с шведским королевством. В 1727 г., согласно условий Ништадтского мира, Швеции уплачено было 2 мил. немецких ефимков.

После смерти Августа II на польский престол явилось (в 1733 г.) два претендента: сын Августа — курфюрст Саксонский и Станислав Лещинский. Австрия и Россия приняли сторону Августа, Франция поддерживала Станислава Лещинского. — В Швеции мнения разделились. Под наружным признанием пользы союза с Россией, в шведском обществе заметно тлело недоброе чувство и роились мысли, которые постепенно объединились в поток национального нерасположения к ней. В присланной нашим послом Бестужевым секретной депеше (1733 г.) откровенно высказана точка зрения шведского правительства на Россию.