Читаем Лермонтов и его женщины: украинка, черкешенка, шведка… онлайн бесплатно

— Ваша милость, Егор Федорович, к вам приехали.

Молодой человек приоткрыл глаза и увидел стоящего перед ним слугу Ваську. Длинный, тощий, тот кивал удивительно маленькой для его роста головой, волосы были расчесаны на прямой пробор.

— Да кого же нелегкая принесла в этакую рань?

Васька ухмыльнулся.

— Рань-то, вовсе, не рань, ибо полдень скоро.

— Да неужто полдень?

— Точно так-с, через четверть часа.

— Вот ведь незадача! — Барин сел, сморщил круглое армянское личико. — Ничего не соображаю. Много я вчера выпил?

Веки у слуги иронически опустились.

— Скажем так: немало-с. Песни пели-с и кричали, что хотите жениться на мамзель Вийо.

— Господи боже мой! А она слыхала?

— Нет, они к тому времени убыли с поручиком Николаевым.

— Слава богу.

Молодой человек помассировал пальцами виски. Помычал и сердито спросил:

— Кто приехал-то?

— Ваш троюродный братец.

— Братец? Что за братец?

— Господин Лерма́нтов.

Барин от удивления сразу протрезвел.

— Лермонтов? Мишель?

— Точно так-с. Михаил Юрьевич.

— Наконец-то! Что же ты, дурак, его не впускаешь?

— Так они в саду сидят, отдыхают. Трубку курят-с.

— Ну, зови, зови!

Егор Ахвердов бросился скрывать следы безобразий вчерашнего вечера: вереницу пустых бутылок, апельсинные корки и сухие виноградные веточки, дамские панталоны на спинке стула, рассыпанные по полу шпильки. Понял, что порядок навести не успеет, и махнул рукой.

Мачеха Егора доводилась кузиной покойной матушке Михаила. Выйдя замуж за генерала Ахвердова (Ахвердяна), долгое время с ним жила на Кавказе, в Тифлисе, в их собственном доме на улице Садовой, а затем, похоронив мужа, переехала с дочерью и внуками в Петербург. Но Егор, пасынок, сын Ахвердова от первого брака, подпоручик Грузинского гренадерского полка, продолжал служить.

Дверь открылась, и вошел приезжий.

Он оказался ниже среднего роста, очень широкоплеч и заметно кривоног, как и большинство бывалых кавалеристов. Жидковатые волосы казались прилизанными. На губе топорщились редкие усы. Но глаза и улыбка были хороши: черные зрачки источали волю, силу и ум, а красивые, ровные, белые зубы просто ослепляли.

— О, кого я вижу! — произнес Михаил на французском и захохотал, как ребенок. — Ты ли это, Жорж? Полысел весьма. Все еще блядуешь? Не пора ли угомониться?

— Нешто ты не блядуешь, Миша? — покраснел Егор.

— Я? Нимало. Веришь ли, за всю дорогу от Ставрополя до Тифлиса ни одной не уестествил.

— Что ли прихворнул?

— Нет, спешил ужасно. Почитай три последних дня находился в седле. Так боялся опоздать к прибытию его императорского величества.

— И напрасно: по депешам, он еще плывет сюда по Черному морю. Будет здесь, я думаю, через десять дней.

— Ну и превосходно. Хватит о делах. Дай тебя по-родственному обнять, братец.

Военные порывисто стиснули друг друга.

Сели, закурили.

— Ты, Мишель, совершенно не меняешься, — произнес Ахвердов, щурясь от дыма. — Все такой же шутник, как я погляжу.

— Да какие шутки, Жорж, коли прогневил самого царя-батюшку! Тут уж не до смеху.

— А зачем полез на рожон? «Но есть и Божий суд, наперсники разврата»! Мы читали, читали. Удивлялись твоей смелости. И неосмотрительности.

— Ах, оставь, право. Я устал с дороги, а ты мне морали читаешь. Сам — наперсник разврата. — И, поддев носком сапога, вытащил из-под дивана дамские панталоны.

— Прекрати! — вспыхнул Жорж и опять затолкал трусы под диван. — Давай будем завтракать! — Он крикнул звонко: — Васька! Где ты там? Живо беги в трактир за снедью.

Но приезжий остановил.

— Погоди, я вовсе не голоден. То есть голоден, но вначале был бы рад помыться. Прикажи баньку затопить.

Ахвердов рассмеялся.

— Баньку? Затопить? Ишь чего надумал! Здесь тебе не Россия, своих бань не держим. И не знаем ничего лучше наших, тифлисских.

Лермонтов рассмеялся.

— Тех, о которых Пушкин писал в «Путешествии в Арзрум»? Славно, славно! Так идем немедля!

— Что ж, изволь, идем. Дай лицо только сполосну. — Он опять позвал: — Васька, умываться! — А когда слуга появился, приказал: — Сорочку чистую и принеси вина.

Егор обернулся к гостю:

— Голову хочу полечить. И за встречу выпить.

— Да, за встречу — святое дело.

Собственно, Тбилиси (Тифлис) и возник на этом месте: серные источники — «тбили» или «тфили» по-грузински, «теплые» — дали название самому городу. Весь же квартал, растянувшийся вдоль набережной Куры, назывался Абанотубани — «квартал бань». Видом своим они напоминали лезущие из-под земли шляпки больших грибов, а по центру каждой шляпки — маленькая башенка: в ней окошки для вентиляции и света.

— Нам сюда, сюда, — направлял Михаила троюродный брат, — идем в Бебутовские, в них пристойнее.

Стены внутри оказались отделаны мрамором, пахло дорогим мылом, травами и мускусом. Подлетевший банщик-татарин, как болванчик, кланялся.

— Милости просим, Егор Федорыч, рады мы, что не погнушалися… осчастливили…

— Вот что, Ахметка: нашего гостя из Петербурга пусть попользует старик Гумер — он такой искусник, а меня — тот, кто свободен. И вели принести вина и фруктов, а потом чаю с выпечкой.

— Слушаюсь. Исполню.

Как же было приятно вылезти из сапог, скинуть мундир и брюки, лечь на чистую простыню, расстеленную банщиком, вытянуться, обмякнуть и отдаться массажу, жесткой шерстяной рукавице и приятному полотняному пузырю в мыле! Тело расцветало, поры открывались, каждая клеточка начинала петь. А затем с Жоржем не спеша спуститься в мраморный бассейн с обжигающе горячей серной водой и присесть на мраморные ступеньки, погрузившись по грудь.

— Нравится? — улыбался Ахвердов. Распаренный, жаркий, со взъерошенными усами, он смахивал на мартовского кота.

— Я блаженствую, — отзывался Лермонтов, глядя из-под полусомкнутых век. — Но не выдержу долго в этом кипятке. Как бы не сварилось чего!

— Нет, вкрутую они не сварятся, — весело успокаивал Егор. — Разве что «в мешочек».

Оба загоготали…

Завернувшись в белоснежные простыни, пили вино и чай. По углам залы то же самое делали другие многочисленные посетители — ели, пили, оживленно болтали. Слышались взрывы смеха. В этой части баня напоминала трактир, только все сидели, закутавшись в простыни, походя тем самым на римских патрициев, и к тому же отсутствовали дамы: был «мужской день».

Михаил рассказал, что направлен в Нижегородский драгунский полк, штаб-квартира которого находится в селении Караагач в Кахетии. Должен был явиться еще неделю назад, но никак не мог поспеть раньше.

— Хорошо тебе, — мечтательно оценил троюродный брат, — рядом Цинандали.

— Ну и что с того?

— В Цинандали живут князья Чавчавадзе. Нина Чавчавадзе — вдова Грибоедова, младшая ее сестрица Екатерина, их почтенная матушка княгиня Саломея. Непременно проведай, передай от меня поклон. Мы ведь с детства в дружбе. Маменька моя давала уроки музыки и французского Нине с Катенькой.

У Михаила загорелись глаза.

— Дочери пригожи?

— Не то слово! Нина смуглая, черноокая, чернобровая — настоящая царица Тамар. А Екатерина попроще, хохотушка-проказница, и глаза голубые.

Егор, помолчав, заметил:

— Но на Нину планы не строй — до сих пор в трауре и дала зарок, что не выйдет замуж после Грибоедова.

— А насчет младшенькой?

Егор пожал плечами.

— Разве что, пожалуй, платонический флирт… У ее родителей есть серьезные виды на его высочество князя Дадиани. Он правитель Мегрелии, не тебе чета. Ты уж извини.

Лермонтов надулся.

— Подумаешь — князь! Против нашего брата, поэта, у любого князя кишка тонка.

Ахвердов иронично фыркнул.

— Ну, попробуй, попытай счастья. Может быть, и выгорит.

На улице после бани оказалось не намного прохладнее: был уже конец сентября, но жара стояла сильная, и на небе ни облачка. Вслед за господами шли слуги: за Ахвердовым — Васька, за Лермонтовым — Андрей Иванович, состоявший при нем с младых ногтей. Маленькому Мише подарили его однажды на именины, и крепостной растил барчука как дядька, следуя за ним и в Москву, и в Петербург, и в ссылку на Кавказ. Даже заведовал кассой хозяина. Михаил называл его Андрей Иванычем, но на «ты». В этом 1837 году слуге стукнуло сорок два.

Вчетвером вышли к причалам Куры и полюбовались рекой — водяными мельницами, выдвинутыми мостками к самой быстрине, лодками под парусом, рыбаками по колено в воде с удочками из ветвей орешника. Жорж служил гидом и пальцем указывал на достопримечательности: древний замок Метехи, напротив — руины крепости Карикала, которая была разрушена десять лет назад сильным землетрясением.

— Там, на склоне Святого Давида, Грибоедов упокоен. Хочешь посетить его склеп?

— Непременно, но не теперь. Мне пора предстать пред очи генерала Розена, засвидетельствовать прибытие.

— Ну, тогда нам на Алавердскую.

По пути, на торговой площади — «татарском майдане» — Лермонтов купил сафьяновые чувяки с серебряными позументами черкесской работы (изначальная цена была три рубля серебром, но совместными усилиями удалось сбить ее до двух).

Здание штаба отдельного Кавказского корпуса словно вымерло — только часовые у входа и писари внутри.

— Здравствуй, Поливанов, — заглянул в одну из комнат Егор. — Отчего никого не видно?

— Оттого что с утра главнокомандующий выехал на Дидубийское поле, где его величество станет проводить смотр. Ты-то здесь зачем? Вот уж будет тебе взбучка.

Ахвердов не растерялся.

— Друга и брата встречал, прибывшего из Петербурга. Разреши отрекомендовать: корнет Лермонтов.

Оба офицера вытянулись по струнке, щелкнув каблуками.

— Вы, корнет, не родич ли тому Лермонтову, что стихи пишет?

Михаил улыбнулся.

— Это я и есть.

Поливанов ахнул.

— Да неужто? Вот ведь как бывает — не гадал, не чаял… Разрешите руку вашу пожать?

— Сделайте одолжение, сударь.

— А когда барон Розен обещал вернуться? — спросил Егор.

— К вечеру, должно быть. Я доложу.

— Доложи, голубчик, очень нас обяжешь. Мы пока пойдем пообедаем. Коли что — так пришли за нами кого-нибудь.

— Так и быть, пришлю.

И действительно: только заказали вина и холодных закусок, как примчался из штаба вестовой.

— Стало быть, велели господам офицерам тотчас же прибыть.

Выругавшись по матушке, приказали половому придержать заказ и пошли к начальству.

Генерал-лейтенант Розен[1], по происхождению из Эстляндии, был мужчина маленький, но надменный и неласковый, как Наполеон; смотрел на всех собеседников снизу вверх, словно сверху вниз. Покивав на приветствия прибывшего Лермонтова и пробежав глазами его документы, выразил неудовольствие:

— Что-то вы подзадержались в пути, корнет. Целая неделя по Военно-Грузинской дороге — не долго ли?

— Каюсь, ваше превосходительство: был заворожен здешними красотами и не мог себя заставить тронуться то с того, то с иного места, прежде чем не сделать картинку карандашом или маслом.

— О, так вы не только поэт, но и художник? — спросил Розен, впрочем, не без насмешки в голосе.

Михаил ответил серьезно:

— Я не льщу себе столь высокими прозвищами. Не художник и не поэт, но военный, пишущий стихи и картины.

— Этак лучше. Отправляйтесь, господин военный, в собственную часть и побыстрее. Ваш Нижегородский драгунский полк скоро должен выступить в сторону Тифлиса, чтоб принять участие в смотре на Дидубийском поле.

Лермонтов молчал. У барона вопросительно поднялась кверху бровь.

— Что-то вам неясно, корнет?

— Так точно, ваше превосходительство. Есть ли мне резон ехать ныне в Кахетию, коли полк прибудет вскоре сюда? Не логичней ли дожидаться его в Тифлисе?

Розен покраснел, в гневе сжал невзрослые кулачки и притопнул ногой:

— Подчиняться! Не рассуждать! — Грозно помахал он пальцем. — Логики не нужно. Нужно исполнять в точности приказы. Велено убыть в часть — стало быть, убывайте!

— Есть! — щелкнул каблуками Михаил.

— Можете идти. — И вдогонку снисходительно разрешил: — Дозволяю вам сутки отдохнуть. Но уж послезавтра с утра выехать обязаны.

— Слушаюсь!

Лермонтов вышел из кабинета главнокомандующего, тяжело отдуваясь. На немой вопрос брата повращал глазами: дескать, и осел же ваш барон Розен! Вслух же произнес:

— Это все пустое. Главное — свободен до послезавтра! Можно погулять!

И, схватив Ахвердова за руку, потащил вон из штаба, бормоча:

— Жажду вина и дев! Бесшабашных, веселых дев! Страстных и доступных!

Егор, улыбаясь, ответил:

— С нашим удовольствием. Сделаем в лучшем виде.

Хорошо, что в жизни все плохое кончается быстро. Плохо, что кончается точно так же быстро и все хорошее. Не успел Михаил разойтись в загуле, как настало утро отъезда. Серое, унылое, с мелким дождиком. Лермонтов — верхом, на своем тонконогом скакуне Баламуте; в небольшом возке — сундуки и вещи, кучер Никанор (он же конюх) и Андрей Иванович. Подгулявшего накануне брата будить не стал — написал записку. И, благословясь, в путь. На одном из выездов из Тифлиса, в обусловленном месте, присоединились к почтовой карете под казачьим и пехотным прикрытием с пушкой. Нападений горцев на обозы в Грузии не случалось, но на всякий случай следовали с конвоем. Благо ехать было довольно близко — около 70 верст (двигаясь неспешно, можно добраться за 5 часов).

Голова у всадника вначале гудела, но прохладный ветерок в лицо и приятная морось постепенно прояснили сознание. Ох, чего они с Егором и Николаевым вытворяли вчера! Лучше не вспоминать. И мамзель Вийо, что была одна на троих, пусть забудется тоже поскорее. Не хватало еще влюбиться в эту экстравагантную дамочку. А вернее, в ее восхитительно круглый задок. Потому как во что еще? Больше не во что. Ведь не в ум же!

Первый амурный опыт у Михаила приключился давно, лет в четырнадцать, в бабушкином имении Тарханы. Бабушка, Елизавета Арсеньева, человек властный и практичный, рассудила, как и многие бабушки и маменьки того времени: дабы оградить отпрыска от не слишком полезных юношеских наклонностей, надо ему позволить проводить время со специально выбранной, чистой, здоровой дворовой девкой. Ею оказалась Сашенька Медведева — дочка камердинера Максима Медведева, на два года старше Миши. Их встречи продолжались около полугода — до того, как она призналась, что беременна. Сашеньку срочно выдали замуж за скотника в дальнем селе, а взамен подобрали Вареньку Васильеву, тоже из дворовых. Вскоре и ее постигла та же участь, потом были Акулина, Марфа, Аграфена… Сколько всего детей от семени Лермонтова бегало по деревням Пензенской губернии? Человек пять, пожалуй. Может, кто и помер, но ведь кто-то непременно остался. Вот добьется он прощения от его императорского величества, возвратится в Тарханы и проведает всех своих бастардиков[2]. И вручит вольные. Пусть живут на свободе.