Читаем Амурский плацдарм Ерофея Хабарова онлайн бесплатно

© Старчиков М. Ю., 2017

© ООО «Яуза-пресс», 2017

ДАУРИЯ,

сентябрь 1650 года

Широк и глубок Амур-батюшка, и иногда кажется, что нет ему ни конца ни края! В незапамятные времена местные жители назвали его Большой рекой, или «амар», и это была истинная правда!

Тысячи вёрст несёт даурский богатырь свои полные воды от слияния рек Шилки и Аргуни до самого берега Охотского моря. Девственный и густой лес на его берегах порой доходит до крутых обрывов над самой водой. Обрадованный редким присутствием человека, дикий зверь частенько выходит посмотреть с головокружительной высоты на плавно струящуюся далеко внизу серо-зелёную гладь.

Вот и сейчас мощный бабр[1], спокойно переминаясь с лапы на лапу, словно огромная кошка, не отводил взгляда от завораживающей его воображение удивительной картины. Жаркое лето закончилось совсем недавно, и листва вокруг не успела запестреть яркими красками.

В чистейшем воздухе ещё не ощущалось холодное дыхание осени, постепенно вступающей в свои права. Внезапно тигр принюхался, и густая шерсть на его загривке угрожающе вздыбилась.

Негромко зарычав, хозяин тайги предпочёл уступить место странным незнакомцам. Ещё несколько минут, и на ковёр из опавшей хвои, примятой лапами лесного исполина, уверенно ступили крепкие мужчины в разномастной одежде.

Их было человек пятнадцать; на боку у каждого болталась сабля, за спиной у многих висели щиты и луки с колчанами стрел. Некоторые «гости» крепко сжимали видавшие виды пищали; у иных за поясом виднелись грозного вида пистоли. Несмотря на жару, все они были в кольчугах, сняв лишь ставшие непосильной ношей стальные шеломы. Отгоняя ладонями назойливый гнус, первопроходцы настороженно смотрели по сторонам, внимая каждому звуку.

– Ишь, Ванятка, кажись, лютый здесь был! – сказал один из них, поднимая с земли клок тигриной шерсти. – Глянь, какой матёрый, аж жуть берёт!

– Да, Стёпа, не иначе так! – ответил тот, отбрасывая волосы со лба. – Обильна зверьём диким землица эта! Тунгусы и дауры мешками отсюда на торги шкурки соболиные привозят! А ещё сказывают, что рыбу в Амуре руками можно ловить!

Поправляя сбившийся в сторону пояс с персидской саблей в дорогих ножнах, к разговору присоединился третий собеседник. По всей видимости, он был старшим среди этой ватаги. Остальные спутники с уважением расступились, пропуская вперёд своего предводителя.

– Надоть, казаки, столбить здесь место! – уверенно сказал он. – Нонешний воевода нам за это в долгу не останется! Да и Рассея-матушка твёрдо ступит в край богатый, что местные инородцы Даурией кличут! Вот так-то, братцы!

Собрав весь небольшой отряд на краю обрыва, атаман сдвинул на затылок отделанную соболем шапку.

– Будем острог ставить! – продолжил он, сурово сдвинув брови. – Быть тут русским навеки, помяните моё слово! Это вам я, Ерофей Хабаров, говорю!

Почтительно выждав, пока он закончит, один из казаков сделал шаг вперёд. Это был Онуфрий Степанов, старший среди служилых людей по артиллерийскому делу.

– Дозволь слово молвить, атаман! – сказал он, хитро прищурив правый глаз. – Имеется у меня задумка насчёт острога!

– Говори, Онуфрий! – кивнул головой Хабаров. – Не раз твой совет нам впору приходился!

– Есть здесь неподалёку хорошее место! – продолжил Степанов, указывая широкой ладонью на север. – Дауры его Яксой кличут! Обосновался там местный князёк по имени Албаза! Но чай нам он свои хоромы уступит, коли хорошо попросим! А не уступит, так сами возьмём! Верно, братцы?

Дружный хор казацких голосов был ему ответом, и вскоре лесная чаща снова сомкнулась за нарушителями вечного покоя этих диких мест. Им вслед долго смотрел тигр-великан, снова беспрепятственно примостившийся на обрыве над великой рекой.

За стенами Кремля ярко алела заря, предвещая наступление буднего дня. Как испокон веков он начинался в Москве бесконечной и суетной беготнёй, в которую с каждым часом всё сильнее вплеталась разноголосица многотысячного человеческого хора.

«Господи, прости грехи мои тяжкие! – перекрестил пятернёй невольный зевок Алексей Михайлович, царь и Великий князь всея Руси. – Спаси и сохрани смиренного раба твоего, Господи! Убереги меня и державу от бед и несчастий!»

Выглянув из окна опочивальни, государь увидел уже совсем не тот город, который достался ему в наследство от отца. Михаил Фёдорович был первым в династии Романовых и не раз рассказывал любимому сыну об унижении российском во времена Смуты.

«Не быть подобному никогда боле! – решил тогда царственный мальчуган, сидя на отцовских коленях. – Править буду так, чтобы все мною гордились и любили!»

Хотя Алексея Михайловича и прозвали в народе Тишайшим, однако любили далеко не все… Да настоящий российский правитель и не может быть всем по душе и сердцу…

Ныне в столице всюду чувствовалось неспокойное дыхание Запада, в очередной раз пытавшегося взять верх над всегда пугавшей его витиеватой византийщиной «Третьего Рима».

«Всё больше у нас заморских гостей! – подумал великий князь, подставляя для одевания своё холёное тело. – Манят их богатства наши, леса да меха, лён и пенька, моржовая кость да ворвань, мёд и воск… И не счесть всего!»

Едва успев выйти из опочивальни, Алексей Михайлович почти столкнулся с высоким мужчиной, склонившимся перед ним в почтительном поклоне. Это был Фёдор Михайлович Ртищев, недавно получивший чин постельничего. Он происходил из славного дворянского рода, всегда верой и правдой служившего державе.

Но не знатностью фамилии полюбился Фёдор Михайлович молодому государю, а острым умом своим, беззаветной честностью и личной преданностью. Посему постельничий постепенно стал не только дворцовым приближённым своего монарха, но его лучшим другом и единомышленником.

– На денежный двор сегодня поедем! – многозначительно сказал Алексей Михайлович. – Увидишь нонче, как из ефимок российскую деньгу бьют!

Хотя он ещё недолго занимался делами державными, однако задумал весьма прибыльную для государства денежную реформу. По замыслу государя, из разрубленного вчетверо европейского иоахимсталера, фактически равного половине рубля, чеканили четыре полуполтины.

Выйдя из царских палат в сопровождении свиты государевой, Алексей Михайлович и Ртищев сели в роскошную колымагу. Четвёрка горячих красавцев жеребцов, запряжённых в неё, нетерпеливо били копытами, зло фыркали и поводили глазами.

– Поехали, что ли! – приказал кучеру Тишайший, откидываясь на мягкие подушки. – Чай на денежном дворе мастера нас уже заждались!

Ещё мгновение – и роскошный экипаж ветром понёсся по московским улицам. Впереди и позади него следовали верхами разодетые в шелка и бархат дворяне из царской свиты. С громким гиканьем и криками они разгоняли плётками зевак, оказавшихся на пути следования царского кортежа.

Во времена правления Алексея Романова стольный град рос и богател, приобретая всё новые торговые связи во всех концах света. Огромная страна, чуть более полувека назад преодолевшая страшную смуту, хорошела прямо на глазах, на зависть окружавших её «доброжелателей» всех мастей из дальних и сопредельных государств.

– А лавок-то всё боле! – с гордостью заметил царь, крутя на пальце дорогой перстень. – Слышь, Фёдор Михайлович, народец-то всё богатеет и богатеет!

– Не народец, а купцы-толстосумы! – возразил боярин, качая головой. – Купил подешевле, продал подороже – вот и вся недолга! Ради барыша родную мать продадут!

Хотя со времён Иоанна Грозного российский орёл на государственном гербе имел две головы, смотреть ему в равной мере на Восток и Запад было всё же несподручно. В головах боярских по этому поводу царили полный разброд и шатания.

– Пора нам европейские привычки перенимать! – говорили одни. – Заглянешь в Немецкую слободу, и диву даёшься! Живут там одни торговцы да лавочники нации немецкой и голландской! Однако у них не в пример чище и краше, чем в иных княжеских вотчинах!

Однако это было только одно из мнений, витавших в верхах древней столицы.

– Мы – наследники великой Византии! – говорили другие бояре, почёсывая давно не мытые бороды. – Негоже нам жить по обычаям нечестивых иноземцев, лица бреющих да табак диавольский курящих! Не нужны нам их обычаи бесстыжие и нравы окаянные! Будущее российское следует искать не в западных пределах, а «встречь Солнцу», где земель без края и богатств не счесть!

Не поддерживая пока ни одну из сторон, Алексей Михайлович колебался в своём монаршем выборе. Он не раз беседовал по этому поводу со своим постельничим, чрезвычайно интересуясь мнением Ртищева по поводу дальнейшего пути Московского государства.

– Хорошие новости с дальних границ! – поспешил доложить ему молодой придворный. – Сказывают, казацкий атаман Ерофей Хабаров со своей ватагой дошёл до великой реки, что Амуром кличут! Края там обильны пушниной и лесом! Основал сей казак на месте языческого поселения острог, назвав его Албазино!

Внимательно слушавший его государь некоторое время не проронил ни слова, смотря в окно колымаги на проносящиеся мимо золотые купола многочисленных церквей.

– Двигаться державе нашей на Восток! – как бы проводя для себя невидимую черту, вдруг сказал Тишайший. – Там наше будущее, сердцем чую! Нам ли заимствовать у немцев или ляхов обычаи их поганые да платье короткое! У русских свой богоизбранный путь, по нему и будем идти, никуда не сворачивая!

Вскоре экипаж остановился перед белокаменными палатами, в которых располагался Московский денежный двор. У входа царственного гостя встретил дьяк Андрей Котов, голова «святого святых» русского монетного дела.

– Милости просим, Алексей Михайлович! – сказал он, согнувшись в поклоне. – Всё покажем, как оно есть, не сумлевайся! Ужо увидишь собственным оком, как ефимки на рубли и полтины перебиваем!

С улыбкой смотря на хитрого дьяка, государь дал тому знак встать с колен.

– Хватит пыль да грязь собирать! – сказал Тишайший, подмигивая Котову. – Лучше поскорей покажи-ка нам, как твоими мастерами дело делается!

Быстро вскочив на ноги, дьяк засеменил впереди гостей, широко распахивая одни двери за другими. Через некоторое время они оказались в помещении, напоминавшем огромную кузню.

На глазах Алексея Михайловича и его постельничего один из подмастерьев положил перед минцмейстером большой серебряный иоахимсталер. Пользуясь специальным приспособлением, тот арифметически точно разрубил его на четыре части. Затем на них специальным штемпелем было выбито изображение всадника, а на оборотной стороне надпись: «Божиею милостию великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович всея Великия и Малыя Росии».

– А в чём фокус заключается, государь? – немедленно поинтересовался Ртищев, с интересом оглядываясь вокруг. – Чем для державы битьё это полезно?

– Вот он тебе лучше ответит! – хитро улыбнулся Тишайший, кивнув головой в сторону Котова. – Этот прохиндей лучше нашего понимает, в чём эта самая польза заключается!

Прекрасно слыша их разговор, дьяк немедленно достал из кармана своего сшитого на европейский манер камзола две монеты. Это был российский рубль царя Михаила, отца нынешнего монарха, и отчеканенный в Силезии талер.

– Взвесь-ка их, Феодор Михайлович! – протянул он их постельничему. – Чуешь разницу?

Взяв в разные руки оба серебряных кружка, Ртищев явственно почувствовал, что российский рубль не в пример тяжелее и массивнее.

– Во как! – глубокомысленно заметил Котов, забирая деньги. – За старый рубль люд простой сто копеек серебряных даёт! А наш новый ефимок с надчеканом весит всего семьдесят копеек! Так и полуполтина новая для державы много денег бережёт!

Взяв с горна ещё тёплую «четвертушку», Алексей Михайлович с удовольствием погладил пальцем чёткий штемпель.

– А мастер-то у тебя молодец! – сказал он голове двора, бросая монетку в карман. – Чьих кровей будет али иноземец какой?

– Русский я, государь! – улыбнулся Романову минцмейстер, показывая белоснежные зубы. – Из Рязани я родом, и меня Серафимом кличут! Сын я стрелецкого десятника Трифона Негожего, а монетное дело подмастерьем в столице у немца Фридриха Кокгазена изучал!

– И что, он секретами своими с тобою делился?

– Ни в коем разе, государь! Одначе у меня у самого голова на плечах, а не кочан капусты! Все его хитрости да тонкости я вскорости распознал и запомнил, и учиться у него мне стало нечему! Вот тогда я и пошёл на денежный двор, благо что жалованья мне вдвое меньше, чем немчуре, положено!

Похлопав минцмейстера по плечу, Тишайший не спеша направился к выходу.

– Жалую Серафиму десять целковых! – сказал он, обернувшись на полпути. – Поболе б таких на Руси-матушке, и не знали бы мы ни горя, ни убогости нынешней!

До поздней ночи горела лучина в избе Никифора Романовича Черниговского, казачьего пятидесятника Илимского острога. Однако на сей раз вовсе не праздные заботы собрали вместе почти всю его большую семью.

На лавках у прямоугольного стола сидели трое сыновей, Фёдор, Василий и Анисий, немного поодаль – дочь Варвара и жена Меланья. Сам Никифор, не поднимая глаз, слушал рассказ зятя, попа Фомы Кириллова.

– И ентот воевода, Лаврентий Обухов, большой грех совершил! – едва выдавил из себя священник. – Когда прошлым годом был у нас в избе проездом, положил глаз на Пелагею, жёнку мою и дочь твою старшую. Месяц тому отослал меня по делу, а сам в моё отсутствие заявился к нам в гости и снасильничал её. Не приехала Пелагеюшка со мною, потому как срамно ей вам на глаза появляться!

– Свидетели были? – спросил Черниговский, сжав кулаки. – Может, видел кто али слышал, как он силою блудным грехом с нею занимался?

– Не было никого! Я в отъезде находился, а старушка Алевтина, что у нас живёт, по грибы в тот день пошла!

Стукнув что есть силы по столу, пятидесятник разжал правую руку и стал слизывать кровь с рассечённых пальцев.

– Ничего не докажешь! – наконец сказал он, зло сузив глаза. – Обухов скажет, что не было этого, и всё тут! И никакая челобитная не поможет! Я, конечно, человек служилый, и моё слово вес имеет! Однако он – столбовой дворянин, к тому же илимский воевода!

Вскочив с места, его старший сын Василий с силой рванул на себе рубаху, разодрав ворот.

– И что же нам теперь, молчать? – крикнул он, гневно раздувая крылья носа. – Терпеть и молчать, как и всему простому люду Усть-Киренской волости? А может, самим своих жён да девок на потеху этому Навуходоносору привести?

Подняв голову, Никифор одним только взглядом словно пригвоздил к лавке своего горячего отпрыска.