Читаем Искатель. 2009. Выпуск №03 онлайн бесплатно

— Вот такая удивительная история случилась со мной этим летом в Ирландии, — подытожил профессор Горислав Игоревич Костромиров, осторожно выбивая любимую пенковую трубку с янтарным мундштуком о край нефритовой пепельницы в форме саркофага эпохи Третьего Царства.

— Эх, жаль, меня с тобою там не было! — с завистью вздохнул старший следователь по особо важным делам Вадим Вадимович Хватко. — Уж я бы распутал это дельце в один присест. У меня на злодеев прямо нюх выработался, сам порой удивляюсь — до такой степени… Иной раз иду по улице, на прохожих обывателей посматриваю, и сразу — в момент — определяю: вот этот — «мокрушник», тот — «домушник», а другой-третий — сексуальный маньяк. Веришь, профессор? Можно, я еще сигарку возьму? Уж очень понравились мне твои «Кабаньяс»!

— Разумеется, можно, и, конечно, верю, — улыбнулся Горислав Игоревич. — Это называется «деградация по профессиональному признаку».

— Ты про сигары? — поднял брови Хватко.

— Нет, про то, когда в каждом прохожем видишь преступника.

— Да ладно тебе! — отмахнулся следователь. — Я ж не говорю, что в каждом. Не в каждом! Детей дошкольного возраста и женщин на поздних сроках беременности я редко подозреваю. Впрочем… Ты лучше скажи, неужто, побырав п Дублине, ты не привез с собою хотя бы одной бутылочки знамен и того ирландского виски?

— Почему не привез? Привез. Только после твоего коньяка виски как-то… Его надо пить отдельно — с чувством, с толком, с расстановкой, не мешая с другими напитками, чтобы в полной мере ощутить букет:

— Брось эти свои декадентские штучки! — вскипел Вадим Вадимович. — Мешая — не мешая… Мне лично ничего не мешает попробовать его и после коньяка. У него друг, может, ни разу в жизни не пробовал настоящего ирландского виски, а он эстетствует.

— Ну, хорошо, — сдался Горислав Игоревич, — только давай пройдем в кабинет. Напиток, который тебе сейчас будет предложен, полезнее всего употреблять в интеллектуальной обстановке, например, созерцая корешки старинных книг.

— По мне хоть в ванной, — заявил следователь. — Что в рот полезло, то и полезно! Однако постой, что ж получается? Мой коньяк — двенадцатилетней, между прочим, выдержки — можно, выходит, и на кухне оприходовать, а для твоего виски подавай высокодуховную атмосфэру! Смутно ощущаю некое скрытое к себе неуважение. Мое самолюбие ущемлено, да-да, так и знай!

— Брось. Ты же сам предложил на кухне — дескать, тут уютней, чем в гостиной…

— А в кабинет ты меня и не приглашал!

— Ну, так вот — приглашаю.

— Совсем ты меня запутал, профессор! Вашего брата, интеллигента, хлебом не корми, а дай простого человека запутать… Кстати, виски — это «мужик», типа кофе, или все ж таки «баба»?

— Многие искренне убеждены, что в отношении виски употребим мужской род, — пожал плечами Костромиров, — хотя на самом деле, как и большинство бестелесных сущностей волшебной страны кельтов, виски является созданием среднего пола.

— Гермафродит, что ли? М-да… мне, простому человеку, такое понять и, главное, принять сложно…

— Ты виски-то будешь пробовать, простой человек, или раздумал уже? — засмеялся Горислав.

— Буду!

— Тогда хватит софистики и пошли в кабинет.

— Эй, посторонись, плотва, мелюзга, младенцы, выступают существа плотных корпуленций! — продекламировал Вадим

Вадимович, с пыхтением и некоторым трудом высвобождая объемистый живот из-под столешницы.

— За что я тебя еще люблю, так это за то, что ты, наверное, единственный в своем роде следователь, цитирующий гётевского «Фауста» в переводе Пастернака.

— Эге, так это я, значит, Пастернака цитирую? — искренне удивился Хватко. — А я-то думал — тебя, профессор.

— Почему меня? — опешил Горислав.

— Да потому, что этот стишок слыхал от тебя, вот почему, — пожал дебелыми плечами следователь.

— Все! — сдался профессор, решительно дергая себя за недавно отпущенную клиновидную бородку. — В кабинет! Немедленно в кабинет!

— Хорошая у тебя библиотека, — заявил следователь, заходя в кабинет и оглядываясь окрест, — большая.

— Дистанции огромного размера? — с легкой усмешкой уточнил Костромиров.

— Ты давай того… не ерничай. Нашел себе Скалозуба.

— Шучу, шучу, не обижайся.

Горислав Игоревич с особенным почтением усадил Вадима Вадимовича на изящный диван в стиле Людовика XIII (в действительности, он просто слегка опасался, как бы тучный Хватко по обыкновению не плюхнулся на него с размаху), а сам удалился за оговоренной «бестелесной сущностью» ирландской национальности.

Откинувшись, насколько это было возможно, на диванную спинку, следователь тем временем поневоле занялся изучением окружающей обстановки.

Как оно и полагается в настоящем кабинете — кабинете ученого мужа, а не какого-нибудь богемного тусовщика, отчего-то возомнившего, будто теперь ему по солидности статуса просто-таки необходим личный кабинет, где бы он мог уединяться и, типа, «думать мысль», — здесь большая часть пространства была отдана на жительство коренным кабинетным обитателям, сиречь книгам; иначе говоря, три стены помещения сплошь занимали дубовые книжные стеллажи с витыми колоннами. Сами стены были обиты деревянными панелями. Напротив единственного окна, выходящего на Москву-реку, стоял письменный стол — массивный, красного дерева, со столешницей коричневой кожи и удобным кожаным же креслом перед ним;

по левой стене располагался уже упомянутый диванчик, на котором в данный момент восседал Вадим Вадимович, ну а в остальном повсюду — одни лишь книжные полки; ряд за рядом поднимаясь от самого пола, они упирались в потолок, обрамленный незатейливым лепным карнизом.

Казалось бы, декорация, каковую по однообразию ее трудно назвать любопытной для сколь-нибудь длительного обозрения. Но первое впечатление нередко обманчиво, ибо достаточно было повнимательнее присмотреться к содержимому этих полок, как всякого мало-мальски понимающего в палеографии человека брала оторопь. Бог мой! Каким только букинистическим редкостям и антикварным раритетам не сыскалось тут места! Славянские рукописные и старопечатные книги, средневековые западноевропейские манускрипты и фолианты (среди последних немало попадалось и инкунабул), греческие пергаментные кодексы соседствовали с египетскими папирусными свитками и шедеврами восточной ксилографической печати.

А главное, все это не являлось бессмысленным складом книжной продукции, в каковой превращается большинство домашних библиотек, где книги расставлены абы как — бессистемно и хаотично. Ну, или в лучшем случае, — по размерам и цвету корешков. Нет. Здесь сразу можно было определить, что хозяин придерживался определенной, правда только одному ему ведомой, системы.

Поскольку в непосредственной близости от Вадима оказалась полка с русскими старопечатными книгами, именно к ней и привлекся его несколько затуманенный коньячными парами взор. Вначале он с удивлением открыл для себя «Божественную и истинную метафизику, или Дивное и опытом приобретенное ведение невидимых и вечных вещей», а затем, последовательно переводя взгляд с одного корешка на другой, прочел следующие любопытные и одновременно маловразумительные наименования: «Открытыя тайны древних магиков и чародеев, или Волшебныя силы натуры, в пользу и увеселение употребленныя. Перевод, в осьми частях состоящий, который предлагается выбором из немецкой книги под названием; «Magie, oder die Zauber-Krafte der Natur, в 12 частях состоящей, выданной славным профессором Прусскаго королевскаго кадетскаго корпуса г. Галле»; далее шло четырехтомное «Образование древних народов. Сочиненное Дандреем Бардоном, содержащее обычаи духовные, гражданские, домашние и воинские греков, римлян, какое-то — «блендированное», что ли? В чем тут разница? И которое из них лучше?

— Какое тебе нравится, то и лучше, — хмыкнул Костромиров. — Акасательно разницы… Вообще, существуют три основных, изначальных типа виски; применительно к Ирландии это так называемое «single malt», то бишь односолодовое, затем «pure pot still» — чистое виски из перегонного куба и, наконец, зерновое виски — «grain whiskey». Так вот, ежели смешать первое со вторым, или с третьим, или в любой иной комбинации, то и получится твое, как ты выразился, «блендированное», а проще говоря — купажированное виски.

— Алхимия какая-то, — вздохнул Хватко, упрямо нахмурив брови. — И все одно непонятно, чем они друг от дружки разнятся.

— Экий ты, брат, дотошный! Одно слово — следователь. На самом деле все просто: односолодовое гонится из чистого ячменного солода, pure pot still делается из смеси солода с непророщенным ячменем, а для зернового брагу готовят, соответственно, из цельного зерна, без всякого солода.

— Вот — объяснил, и теперь мне все стало совершенно понятно! — удовлетворенно кивнул Вадим. — А на душе легко и радостно. — И, потирая в предвкушении пухлые ладони, добавил; — Ну, а какое же виски будет предложено нашему вниманию сегодня?

Горислав Игоревич поднялся с кресла, поставил бутыль на ладонь левой руки и, держа ее несколько на отлете, торжественно, с аффектацией, изрек:

— Внимание, внимание! Сегодня вам будет предложено ирландское односолодовое виски «Бушмилз Молт» шестнадцатилетней выдержки. Уникальность сего напитка состоит в том, что в течение всех этих лет он выдерживался в трех разных дубовых бочках: сначала из-под хереса, затем из-под бурбона и, наконец, из-под порто. В результате такого чрезвычайно деликатного процесса напиток и обрел свою уникальную и неповторимую сложносочиненность, характеризующуюся сладкими медовыми и орехово-солодовыми составляющими… Ну как, годится?

— Внушает, — согласился Хватко. — Ну а чего тянешь? Давай наливай свое «сложноподчиненное составляющее»!

Когда бутылка «Бушмилз Молт» показала дно, Вадим Вадимович, тыча в опустелую емкость напоминающим сардельку пальцем, не без ехидства заметил:

— Вот, понимаешь… ик!.. шестнадцать лет его, ядрен-матрен… ик!.. выдерживали, то в таком бочонке, то в… ик!.. эдаком, а мы его за каких-нибудь сто шестьдесят минут… ик! ик!.. оприходовали.

— Cinis et manes et fabula fies[1], — развел руками ученый.

— Чего?

— Все, говорю, преходяще.

— Эт-то точно! — кивнул отяжелевшей головой следователь. — Между прочим, что это у тебя за куст со щитами вместо листьев нарисован? Вон тот, слева от окна.

— Это родословное древо Костромировых.

— Ишь какое разлапистое! По нему, небось, до позапрошлого века можно всех предков запросто отследить.

— До пятнадцатого столетия, — уточнил Горислав.

— Ага, теперь мне понятно, почему ты так любишь всякие древности.

— И почему же?

— Потому что сам — древность!

— Кстати, о древностях, — вспомнил Костромиров. — На днях со мной произошел один преудивительный случай…

— Да с тобою они постоянно происходят, — отмахнулся Вадим, — случаи эти. Удивляюсь, как ты только жив до сих пор!

— Ну, происходят, — согласился ученый, — и, заметь, нередко при твоем непосредственном участии. Помнишь историю с «уносящими сердца»[2]?

— Ну ладно, ладно, рассказывай свой случай, — поспешно закивал Хватко. — Об одном прошу: про этих «уносящих» мне даже не говори. Как вспомню то дело, так до сих пор, ядрен-матрен, с души воротит и, главное, аппетит пропадает начисто.

— Так вот, — начал Горислав, — третьего дня получил я некое послание без обратного адреса и имени отправителя…

— Анонимка, значит.

— Да. Но не в этом суть. Суть в том, что в конверт, опять же без всяких сопроводительных и пояснительных записок, было вложено несколько страниц старинного манускрипта. Если верны мои предварительные оценки, манускрипт этот создан где-то в конце одиннадцатого или начале двенадцатого столетий в одном из русских монастырей на Афоне и представляет собой перевод еще более древней византийской рукописи, относящейся ажно к девятому веку!

— Ого! — уважительно округлил глаза следователь. — Небось, денег стоит немерено.

— Коли не подделка — а, скажу сразу, не похоже, чтобы это было подделкой, — тогда весьма и весьма. Но опять же не в том суть, примечательно другое: хотя манускрипт и озаглавлен как «Житие преподобного Феофила Мелиссина» и, безусловно, является агиографическим произведением, однако ж довольно сильно отличается от, так сказать, «канонической» византийской житийной литературы…

— Ну, ты знаешь, — сразу заскучав, вздохнул Хватко, — всякая там церковно-славянская схоластика — не мой «конек».

— А вот я тебе сейчас прочту эти двенадцать страниц в собственном, пока приблизительном переводе с древнерусского, и ты моментально поймешь, что я имею в виду.

— Добро, — обреченно кивнул Вадим Вадимович, — только погодь минутку — мне надо срочно, гм… отдать дань природе.

Следователь, пыхтя и отдуваясь, поднялся с насиженного антикварного дивана и удалился на встречу с природой — в туалет. Однако не прошло и трех минут, как до Костромирова донесся грохот падения чего-то тяжелого, и тут же последовал звон, как если бы разбилось нечто массивное. Мысленному взору Горислава моментально явилась страшная картина происшедшего: дородный Хватко, чересчур энергично оседлав субтильное сантехническое устройство, теперь, вскрывая одно этажное перекрытие за другим, летит вниз эдаким смертоносным болидом, в тучах цементной пыли и под влажное кваканье раздавливаемых жильцов!

Выскочив в холл, профессор обнаружил Вадима лежащим на обломках напольной китайской вазы, в которую обыкновенно ставились зонтики; вероятно, возвращаясь из туалета, широкотелый следователь зацепился за ручку одного из них, что и повлекло дальнейшие плачевные результаты.

— Не поранился? — обеспокоенно спросил Костромиров, помогая тому встать на ноги.

— Вроде нет, — отвечал Вадим, с сомнением себя оглядывая и ощупывая. — А что это я раскокал? Надеюсь, ничего ценного?

— Как сказать… Ты уничтожил нефритовую вазу династии Юань, вандал ты этакий!

— Ядрен-матрен! — сокрушенно воскликнул Хватко, делая попытку собрать осколки. — Опять, выходит, древность? Ой, ой, ой!.. Очень дорогая? А все потому, что у тебя прям ступить некуда — кругом артефакты… Не квартира, а музейный запасник.