Читаем Пути и судьбы онлайн бесплатно
Стремятся в литературу многие. Не многие остаются в ней.
Вскоре после войны при библиотеке им. Ленина образовался кружок начинающих поэтов и прозаиков. Публика собралась самая разная. Были здесь и школьники, еще вчера носившие пионерские галстуки, и домохозяйки, годившиеся им в бабушки.
Как я сейчас понимаю, у большинства входивших в кружок людей, чтобы стать писателем, не было ничего, кроме пылкого желания. Какой-то майор читал рассказ, в котором попалась такая фраза: «Она пошла на рынок, чтобы произвести кое-какие покупки».
И вот однажды на очередном заседании перед собравшимися предстал новый автор, имя которого никому ничего не говорило. Тихим голосом, почти не поднимая глаза от рукописи, он начал читать… И произошло чудо. Комнату наполнил морозный скрип полозьев, стук топора о задубевшую от холода древесину, крики, прерывистое лошадиное ржание.
В общем-то рассказ был еще явно далек от совершенства. И прежде всего характеры были прорисованы недостаточно четко. Автору говорили об этом. А он сидел, смущенно улыбаясь и даже не пытаясь отругиваться, как это часто делают начинающие, уязвленные в своем самолюбии. Открытая и чуточку даже виноватая улыбка располагала к нему и подтверждала, что в рассказе многое неясно и самому автору.
И все-таки я утверждаю, что чудо произошло. Потому что перед нами была жизнь, подлинная и трудная, а потому и не совсем понятная. Но это была не выдумка, родившаяся на досуге за письменным столом. Рассказ потом переделывался много раз и получил название «Перчонок».
Рождение этого рассказа — не исключение. М. Лисин работает над каждым произведением истово, до тех пор, пока тема не отдаст все, что скрывается в ней. Писатель взвешивает каждое слово. И мне порой даже кажется, что взвешивает слово в буквальном смысле, как и его герой Филат Жихарев взвешивает на ладони пулю, покинувшую, наконец, его тело.
Что же, слово действительно можно сравнить с пулей. По крайней мере, оно столь же точно должно ложиться в цель.
Первой книгой М. Лисина был сборник очерков со скучноватым названием «На Горьковском рейде». Писатель долго жил и работал среди речников, проплавал с ними много тысяч километров, познавая все секреты их своеобразной и по-своему романтической профессии. Отсюда атмосфера подлинности происходящего, обилие метких наблюдений, тонких реалистических деталей, удачно подхваченные профессиональные словечки и речения, которые придумать нельзя, — их можно только услышать от своих будущих героев.
Одновременно с очерками вышел в 1952 году и первый сборник рассказов М. Лисина «Пароход шел во льдах». С тех пор писатель выпустил несколько книг. Круг его героев расширился за счет колхозников и почтальонов, садовников и учителей, рабочих и трактористов. И все-таки волгарям он по-прежнему отдает предпочтение. Да и названия последующих книг так или иначе перекликаются с первым: «На просторах Волги», «Море шумит», «Где ты летала, чайка?». И напоминают мне лисинские книги единую кильватерную колонну судов, двигающихся по привычному и всегда новому маршруту.
Вслед за поэтом М. Лисин мог бы воскликнуть: «О Волга, колыбель моя!..» Но он так не скажет, хотя, безусловно, ему очень дорого вложенное в эти слова чувство. Не скажет, потому что не любит патетики, громких возгласов, ораторских интонаций. М. Лисин не хватает читателя за руку, не тащит насильно за собой. Он просто беседует. Спокойно. Раздумчиво. Не спеша. Беседует о жизни. Ему есть что сказать читателю, и в этом убедится каждый, кто прочтет его книгу.
В краткой вступительной заметке нет возможности сколько-нибудь подробно говорить о содержании произведений М. Лисина. Но об одной важной особенности сказать все-таки следует. Своеобразие писательской манеры М. Лисина, думается мне, во многом определяется прочным единством двух начал, внешне довольно разнородных и, как может показаться на первый взгляд, трудно соединимых. Мягкость, лиризм, задушевность в изображении природы и человеческих отношений органически сочетаются у него с непримиримым осуждением зла.
Идя на риск, в самых трудных обстоятельствах, когда реку вот-вот совсем скует льдом, капитан Закрутин снимает с мели баржу. Хотя это и не входит в его прямые обязанности, иначе он поступить просто не может: ведь он советский человек.
Потом он снова будет ворчать на свой буксир, мечтать о переходе на самоходку, ругать погоду, свой застарелый ревматизм… Но в трудную минуту он сделает все, чтобы спасти народное добро, чтобы помочь людям. И сделает без громких фраз, хотя бы это стоило ему жизни.
Совсем иной человек Игнат из того же «Перчонка». Впрочем, это уже не человек, а хищник, ради наживы готовый на все.
Среди персонажей М. Лисина экземпляры, подобные Игнату, — исключение. Его герои — люди долга, всегда готовые прийти на помощь друг другу, народ артельный, верный боевым традициям своих отцов и дедов, громивших беляков на тех же судах, которые еще до недавних пор мирно работали на просторах Волги.
Это очень важно, что лисинские герои бережно хранят в своей душе, если можно так выразиться, чувство национальной первоосновы. Они помнят, какой трудной ценой далась русскому человеку свобода. Этими настроениями проникнут «Родник». В нем есть нечто от притчи, перерастающей во взволнованную исповедь.
Любовь к Родине органически включает в себя любовь к ее природе. И должно быть, не случайно в словах Родина и природа мы слышим изначальное корневое единство.
Поэтическое живописание природы является одной из самых сильных сторон творчества М. Лисина. За его простыми, внешне бесстрастно выполненными пейзажами — цельность нерастраченного сыновнего чувства. Зимний лес, «напряженно устремившись ввысь каждым стволом и веткой, стоит тихо и неподвижно — то ли дремлет, то ли думу думает. Но вот налетел ветерок, и высоко в вершинах возникло слабое движение: зашевелилась, зашелестела хвоя, упруго качнулись красные стволы, ткнулась в снег шишка с крохотной колючей веточкой, отшелушилась и взвилась по ветру тоненькая, как папиросная бумага, золотистая кожица, словно невзначай скрипнуло где-то надломленное дерево, — и снова глубокая, покойная тишина».
Не могу удержаться — приведу еще один пример. «У крыльца с покатой замшелой крышей лежит вверх дном рассохшаяся лодка, на плетне развешан влажный бредень с посиневшими плотичками в ячейках, торчат на кольях резиновые сапоги. От сетей, от плетня и, кажется, от самого домика пахнет рыбой, и под ногами звучно лопаются рыбьи пузыри».
Мастерское, в чеховских традициях описание! Всего две фразы, а перед глазами целая картина. Наверное, это и есть художественный талант — умение видеть мир и даже его простейшие явления, «читать» их глазами так, как не могут другие.
Приведенные примеры важны еще и вот в каком смысле. М. Лисин — рассказчик. Это его излюбленный жанр. А он требует лаконизма, сжатости. М. Лисин обладает столь важным качеством.
Конечно, писателю удается не все в равной мере. Мне кажется, что он нередко «недодает» по части психологических мотивировок поступков персонажей, объяснений зависимости их поведения от сложившихся обстоятельств. Так, в рассказе «Плывут по Унже соймы» «полный переворот в судовождении по малым рекам» вряд ли мог возникнуть только из стремления сломать старые нормы, без скрупулезного изучения всей сути дела («рисковать так рисковать», «авось не расколотим»). Серьезный социально-производственный конфликт переводится в плоскость чисто этическую (смелый, «хороший» капитан — его трусоватые противники).
Михаилу Лисину исполняется пятьдесят лет. Этот сборник является юбилейным.
Что пожелать даровитому рассказчику?
Пусть к кильватерной колонне его «судов» пристраиваются новые и новые. Пусть и дальше совершенствуются их конструктивные качества. Пусть «суда» будут непохожи друг на друга и каждый «гудит» на свой голос. Пусть будет их целая флотилия.
Счастливого плавания! Большой воды!
Вадим БАРАНОВ
Почти три года рядовой Филат Жихарев воевал с пулей под сердцем. Как все пехотинцы, торчал он в окопах, пропадал среди болот, замерзал в снегах, глох от артиллерийского огня, плашмя падал под минами, стрелял, бросался в атаку. С пулей он дошел до Берлина, штурмовал рейхстаг. Но как раз в День Победы упал в строю и очутился в госпитале.
— Н-да, редчайший случай! — разглядывая рентгеновский снимок, качал головою майор медицинской службы Добротворов. Напутствуя бывшего солдата, он пощипывал седенькую, чистенькую бородку и внушал, что, поскольку трудно предугадать, как поведет себя пуля в организме, разумнее всего избегать резких движений, не перенапрягаться и — боже упаси — поднимать тяжести. А когда Жихарев спросил, можно ли ему по старой памяти взяться за топорик, доктор протестующе тряхнул стерильной своей бородкой и еще раз напомнил о необходимости оберегать себя от всякой грубой работы.
Жихарев только вздохнул в ответ.
Эшелон, увозивший отвоевавшихся солдат на Родину, двигался медленно, подолгу стоял на полустанках. Поругивая нерасторопных железнодорожников, бойцы коротали время за картами и домино, на веселый лад запевали грустную песню «Эх, дороги» и с особым удовольствием мечтали, как возьмутся отстраивать разрушенные города, как примутся за землю-матушку, истосковавшуюся по настоящим хозяевам. А Жихарев, сдавив руки коленями, лежал на полке под своей куцей, простреленной шинелишкой и угрюмо молчал.
За окном вагона неспешно проходили леса, поля, селенья. И для него, исползавшего на брюхе чуть не каждую пядь этой земли, все было и знакомо, и неузнаваемо. Избитый снарядами и минами, прокопченный и как бы постаревший лес теперь снова зеленел ярко и молодо; поля оделись пестрядью хлебов, гречихи, кукурузы, подсолнуха; выжженные деревни словно из пепла возрождались. Все это и волновало Жихарева и навевало невеселые думы. Как-то примет его родимая Гужовка? Как-то встретит жена? Нужен ли он такой дома?
На одной из остановок в вагон протолкнулся разбитной инвалид. Откинул к стенке костыли, быстро расставил на лавке кургузых размалеванных болванчиков, повалил их рукой, дал подняться и пропел задорным голосом бывалого торговца:
— Вот Ванюшки-встанюшки, хорошие игрушки. Не бьются, не ломаются, спортом занимаются!
Солдаты весело смеялись, а Жихарев, глядя на безногого, такого же кургузого, как его изделия, с неприязнью думал: «Ишь ты, Ванька-встанька, в торговлишку ударился! Нет, нам это не с руки…»
Как-то Жихарев вздремнул и вдруг проснулся от веселого, ритмично-дробного, сочного перестука топоров. Он глянул в окно. Поезд стоял посреди какого-то разбитого, сгоревшего села, и как раз напротив вагона четверо солдат сосредоточенно рубили сруб. В сосновом затесанном бревне, как бы поджидая кого-то, торчал запасный топор.
Жихарев не стерпел. Спрыгнул, схватил топор, поплевал на руки и, ни слова не говоря, как по нитке, погнал тонкую, ровную щепу. Все четыре топора приостановились, и восемь заинтересованных глаз устремились на Жихарева.
— Плотничал?
— Приходилось.
— Чей такой будешь?
— Из-под Медыни.
— А мы горьковские, с реки Пьяны.
— Наслышан про вашу «пьяную» реку, был у меня дружок оттуда, — отсекая сильным косым ударом щепу и привычно подравнивая угол, говорил Жихарев. Топор так и играл в его руках, так и брызгал сочной древесной крошкой. Плотники словно бы нехотя (нас, мол, ничем не удивишь) приглядывались к его работе, перемигивались, и, наконец, самый старший, с глубоким шрамом на виске, доверительно, как мастер мастеру, сказал:
— Подрядились мы вот домок срубить. Засучивай-ка, друг, рукава да становись в корень — людям помощь, а нам заработок… Небольшие, а все же деньги…
— Не в деньгах дело, — с наслаждением врубаясь в новое бревно, заметил Жихарев. — Понимаешь, нет?
— Да ведь как не понять, — сказал солдат со шрамом, — а только и деньги не последнее дело. Жинка, к примеру, пишет, что колхоз у нас ослаб: или зубы клади на полку, или в город подавайся. Дело ясное — придется в Горьком приживаться. Ну, а как я заявлюсь туда со своей оравой без копейки денег? Гибель! Вот и пришлось топор точить.
— Н-да, топорик вострый, — как бы про себя ответил Жихарев, — таким топориком как стук, так и рупь.
— Ну так как — остаешься? — Все четыре плотника выжидательно выпрямились, а старший потянулся к фляжке, чтобы сейчас же и магарыч распить.
— Почему бы и не помочь, помочь бы можно, — заколебался Жихарев, но, вспомнив вдруг слова майора Добротворова, решительно воткнул топор в бревно. — Не могу я… пуля во мне… Снайпер, гад, метил в лоб, да, видать, промазал, в скулу угодил, а она, проклятая, рикошетом под ключицу. Сантиметра на два до сердца не дошла… Понимаешь, нет?
— Как не понять, понимаю, сам весь израненный, — сочувственно отозвался солдат со шрамом и, чтобы ободрить бывшего товарища по оружию, рассказал, что в их деревне есть ветеран русско-японской войны, в котором чуть не сорок лет торчала пуля. И ничего, работал не хуже других.
— Так что, брат, не унывай, — постукивая топором, внушал он Жихареву, — лишнего не перемогайся и проживешь до ста годов, мужик ты, видать, крепкий.
Потому ли, что он так хорошо поработал топором, от доброго ли слова незнакомого солдата, оттого ли, что близились родные места, только Жихарев приободрился, повеселел.
…А поезд шел, раздвигая горизонты, и открывались все новые и новые просторы родной земли. Вместе с туляками, москвичами, горьковчанами — со всеми теми, кто не распрощался еще с солдатской шинелью, но уже чувствовал себя рабочим или хлеборобом, — плотник из Гужовки радовался, что необъятная советская земля теперь на веки вечные свободна и неприкосновенна.
Пуля ничем не напоминала о себе, и Жихарев о ней уже не думал. Думал же он о даме, о детишках, о жене Анне. До его знакомой с детства остановки было еще далеко, а он поминутно выходил в тамбур и смотрел, смотрел…
В Медыни демобилизованных встречали с музыкой, цветами. Торжества порядком затянулись, и Жихарев добрался до деревни поздно ночью.
Вся Гужовка давно спала, и лишь в доме Жихарева светился огонек, как будто там уже знали о приезде хозяина и поджидали его.
Постучать у Филата не хватило терпения. Нащупал скобу, рванул. Дверь знакомо, приветливо скрипнула.
— Кто там? — окликнула Анна, и до того родным, волнующим был голос жены, что Жихарев задохнулся от нежности к ней.
И в тот самый миг, как переступил солдат порог своего дома и жена Анна приникла лицом к его пыльной шинели, а проснувшиеся детишки повисли на руках, пуля, затаившаяся в нем, остро, грубо и враждебно кольнула в грудь. Она как будто нарочно выбрала эту самую счастливую в жизни минуту. И солдат зашатался, раскинул руки, как тогда, на фронте…
Он открыл глаза и увидел плоскую темную матицу, надвое рассеченную трещиной, длинной и глубокой, как шрам. Матица падала, валилась ему на грудь, и, точно стараясь оттолкнуть ее, Анна взмахивала руками, в которых было что-то белое. И слышался ее дрожащий голос, полный беспокойства и любви.
— Филя, миленький, что с тобой?
