Читаем Веянье звёздной управы онлайн бесплатно
Веянье звёздной управы
От создателя электронного файла книги стихов отца Михаила. Всем любителям поэзии. Хочу поделиться с вами стихотворениями из небольшого наследия, оставленного монахом Михаилом. Он упокоился в 1998 году в молодых летах. Жаль, что так мало нам оставлено из поэзии его души, но теперь — верю — он созерцает в небесных селениях Поэта своей души. Созерцает Поэта (=Творца, с греч.) неба и земли — Святую Троицу. По моему мнению, отец Михаил является крупнейшим поэтом 20-ого века. Из первого ряда. Он гений. Владение словом, владение тонкой сутью поэзии — потрясающие. Но, насколько я знаю, он совсем неизвестен. Мой поиск в гугле и яндексе ничего не дал. Небольшой сборник его стихов в 2000 году издал человек знавший его лично. Издание очень дешёвое (полиграфически). Я купил его в начале 00-ых в книжной лавке подворья Свято-Троицко-Сергиевой Лавры в Москве. Как старый книжник, основательно обходил все полки и рылся в углах в рядах дешёвых книжечек, брошюрок. Там и обрёл это чудо. Талант поэта бросился в глаза сразу. К сожалению, то ли в силу незначительности суммы денег у издателя (соответственно, качества подготовки издания с филологической стороны), то ли в силу качества самих рукописей, находившихся у издателя (который не решился и йоты исправить), текст книги изобилует орфографическими, пунктуационными, некоторыми смысловыми непонятностями. В файле DJVU, который я выложил на Либрусеке, можно будет увидеть это. Тем, кто заинтересуется поэзией о. Михаила, обязательно ознакомление с его стихами в DJVU-файле. Упокой, Господи Иисусе Христе, в селениях праведных, возлюбившую Тебя, душу раба Твоего монаха Михаила.
Поэзия / Православие / Христианство / Религия / ЭзотерикаПервая полная публикация стихов Михаила монаха (в миру Александра Богачёва). Все кто знает или знал отца Михаила, отошедшего в мир иной 27 апреля 1998 года, сохраняют (схоронили) в душе своей его радостный, приветливый и добрый облик.
Стихи его это как бы материализация того ускользающего в памяти нашей его облика, поэтому я дерзаю их публиковать с прямым указанием имени автора. Стихи приводятся здесь без какой-либо редакции, правки или критического издания.
Текст оригинала книги изобилует — с моей точки зрения — орфографическими, пунктуационными, некоторыми смысловыми непонятностями. В некоторых, возможно, присутствует поэтическая мысль автора, его смыслословие, словообразование. Издатель — по его словам — и йоты не изменил. Я, при создании файла Word и FB2, решился отредактировать текст. Подчёркиваю это. Всем, кто заинтересуется поэзией отца Михаила, обязательно ознакомление с его стихами в электронном документе книги в DJVU-файле. Книгу во всех трёх форматах — FB2, Word (docx), DJVU — я выложил на Либрусеке.
Прошу прощения за моё дерзновенное обращение с текстом издания.
Терять не много надо, чтоб уметь
Считать на пальцах.
Раз.
Я размышляю.
Размышлять
Меня учили скверы Петроградской.
Из зоопарка, помню, вонь и смрад
Идут, обнявшись, и бубнят под нос мне:
“Там звери, звери. Понял? Ну, а ты,
Ты чистишь утром зубки, моешь руки?”
Ещё б не мыть! Соседский керогаз
Свистит во всю, а наш никак не хочет,
Мать суетится, трёт его, как будто
Сто тысяч джинов вызовет сейчас
Или разбудит Этну. Это утро.
Здесь женщины не будет — только мать.
Она умела до меня вставать
И раньше солнца. Золотистый веник,
Распарив, она комнату мела,
Летала от поднявшихся пылинок
И молода была и так мала,
Что в золотое облако с поминок
Скользнула и оставила меня.
Ах, мама, мама, драгоценный пух,
Дорогою незримой пуповины
Иду к тебе я с головой повинной
За чередой танцующих старух.
Мама дальше края где-то,
В чернозём и пыль одета.
Дальняя день ото дня
Не достанет до меня.
Я грызу кору земную,
Лютую, сторожевую.
Всё взяла, всё замела,
Умерла и спит зима.
Дети крутят головой,
Как цветочек луговой.
Кто вам мать, родня земная?
Балуют, не вспоминая.
Смерть, одна ты — камень вечный,
Не поднять тебя на плечи.
Она была всегда, а тело
Всего лишь за собой водила.
Его обманывала дева
Во всём, что в тело воплотила.
А он угадывал покровы
И полнил ими лес и долы,
Покуда не дошло до крови
И до юдоли.
Река от осени мелеет
По слизь придонную амфибий.
Кто путал волосы Елене?
Кто гимны восклицал Афине?
Теперь — последняя держава —
Она вернёт себе, что жило,
Что выносила и рожала,
Что от земли не отторжимо.
В небе вызрела звезда.
Отчего ты хороша?
“Оттого, что навсегда
Загораюсь, не дыша!”
Я под ней и сам белею,
Мне дорога в рот влилась.
Слово выронил — беднею,
Пыль взвилась и улеглась.
Кто одна во тьме зажглась?
Но над нею больше власть.
Утро кожу обольёт —
О, Даная, я свободен!
Ночь легла на небосводе
(О, Даная, я — свободен!) —
Звёздным телом обовьёт.
Полдень вышел из боков
Полногрудых. Ясен
Сад стоит прекрасен.
От жуков и пауков
Из неясных пятен
Сад стоит приятен.
Племя было птиц и тел,
Было сыто горло
От корней и ора.
Если воскресить, кто пел
От корней и ора
Сергей и Георгий.
Пылью, пылью павших тел
Золотой вначале
Сад стоит печален.
Подбери — не подберёшь,
Павшей кожей сад хорош...
Бродит безразличен
По крестикам птичьим.
В дороге, пляшущей над корнем,
В дороге, плачущей над корнем,
Вот подорожник — знамя скорби,
Вот одуванчик — жар любви.
Стелется плащ её по весям,
Стелется плач её по весям,
По долам, через редколесье,
Как будто кто убит,
Веди меня, — жива и память!
Веди меня, — жена и память!
Вот дождь уже собрался падать,
Вот ветер гонит пыль в загон.
Я — воин, но, кто мною правит?
Я волен, но, кто мною правит?
Дорога, я в твоей оправе,
Но, кто тебе закон?
Я возникаю в отчем месте,
Я поникаю в отчем месте,
Где кровью трав и птичьей вестью
Мир полон и увит, —
В дороге, пляшущей над корнем,
В дороге, плачущей над корнем,
Где подорожник — знамя скорби,
А одуванчик — жар любви.
Вот и новая весна
Распускает облака.
Память — вечная вина —
Караван издалека.
По разутой стороне —
Вольно мне и больно мне.
А земля жирна, жива,
Не седеет никогда:
Тех, кто лёг её жевать,
Даже плуг не угадал.
И лежат её пласты,
словно кто лежит, остыв.
Расступается туман,
Заутрело — всё видать:
Я сестру ловлю в карман,
А меня поймала мать...
И дождём кровавых стран —
Птиц возвратный караван.
Хочу к тебе, земля,
Прижаться, как змея.
Ты мне обнажена,
Как мать, сестра, жена.
Покроют снег и лёд —
Со лба стираю пот.
Доскою гробовой —
В тебе, тобой, с тобой.
То, с чем я живу в разлуке, —
Тополь, ветр, земля-родня —
Звук, он утруждает руки,
Но бессмертнее меня.
Я степь вдыхаю в этот полдень
И нем. А слух несёт кого?
Летит октябрь, птицей полный,
Печалью полный оттого.
Память, щедрая как август,
Вся — неправда, вся — быльё.
В эту праздничную лавку
Лес заложил своё бельё.
Нечем в кронах нянчить песни,
Жизнь тиха день ото дня.
Небо стынет от предвестий,
Дол от хладного огня.
Всех терял, кого не встретил...
В игре земной и заводной
И зверь, и бабочка, и ветер
Поют и тянутся за мной.
Их бессмертное страданье
Лижет кровь и ждёт огня...
Оттого ли льёт сиянье
Всякий полдень на меня?
Рифма — ты слуга моя,
Но неверная, хмельная.
Всюду лезешь: тута я, —
Вкус здоровый попирая.
До тебя я доберусь,
Буду петь великорус!
И пойдёшь, кривая харя,
По домам, рыща и шаря.
Как я сам — вольноотпущенница,
Моя спутница — союзница.
Землю топчем и жуём,
На земле в земле живём.
Молчишь, а дорога уже остыла,
Ночи погашены, неласков Север,
Свадьбы играют только люди,
Звери пятки от праздников прячут.
У осени мало слов, — только губы
Обветренные и горят.
Космы по глине волочит, — где же,
Где дети?
Внуки тянут ладошки к спицам,
А спицы колят лужи и ноздри.
И скажи ты слово, — увижу слово,
Его пенку в голубом блюдце.
Если мёртвую ветку позову я в дом, —
Войдёт в дом и выйдет из гроба,
Лось войдёт, и филин войдёт —
Выйдут из гроба.
Комар выйдет на кровь, на комара лягушка...
Мой дом втянут в речные тайны,
И ты мне ни слова не скажешь.
Мишел ратует за листву,
Но таит кражу цветов и полной воды.
Кузнечик
Режет звука последний ломоть.
Пейзаж картинно умер.
Белая Мишел ждёт пору,
А голубая тонка, и ветер
Кладёт на глаза её — северный пластырь.
Если губами пошевелить Мишел, —
Сладко, а не утолить
Ни жажду,
Ни голод.
Парные коровы прошли и туман на дороге,
Где четыре мальчика плачут:
Мишел на крючки поймала.
Женщины на стогах — всё русалки,
Воздух нежен, как мама,
А Мишел — позднее имя женщин.
ЭМИЛИЯ
УТРОБОЙ
БОЛЕВОЙ
КРОШИТСЯ
КРОВЛЯ ЛЕДНИК
ОБНАЖАЯ СПАСАЕТ
ПЕЧИ КРОВ
КЛЮЧ ОТ ГОЛОВЕШЕК
СОГРЕВАЛ НАГОРБИЛ
ЛАДОНЬ КОНТИНЕНТ
ПО КОЖЕ УПОРНЫЙ
ЗНОЙ СКАТ
ПЕТЕЛЬ-ДУБЛЬ НО ПОДДАЁТСЯ
ПРИМЁРЗШИХ В ТРЕЛЯХ
УВЯДАЮТ БАЛЛАД
ПЛЕЧИ Я Б СОХРАНИЛ
КОГДА ТВОЙ САД
КРИСТАЛЛИЗУЕТСЯ СМОТРИ ЖЕ
ПОКОЙ ВЕЧЕН
ОБЁРНУТЫЙ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ
В ЖАСМИН СТОЛЕТИИ
ЗАПЛАЧЕТ И ЧЕРЕШЕН
ВЕЧЕР ВО ЛЬДУ
ТОБОЙ ЕДВА СПАСЁННЫЕ
ДЫШУ НО ЛИКУЮТ
БОЛЬШЕ И ГОРЯТ
НЕЧЕМ
Я ВМЕРЗ
В ТЕБЯ
ОБЁРНУТЫЙ ТОБОЙ
Эмилия! Создатель! Площадь
О марши трёт бока, пока
В палитре пенной ты полощешь
Штанишки дочек, облака.
Угрозы белеют в диких рощах
И распирают вымена,
Георгий ноги в стремена
Уже воздвиг. И травы ропщут
В удушье смога. Поспеши
Дойти хотя бы до окраин —
В горячке дети, от окалин
Очисти тельца, бредит камень
Живым кошмаром! О, спеши
Успеть за день до гибели души!
Утробой неба,
Долиной сонной —
Мир ещё не был
Тобой от стона.
Птицы от хлеба,
Корни от лона —
Мир ещё не был
Тобою полон.
Поёт и ликует
Кормящийся май,
Разинутый край!
Нагой, он токует,
Сосцами тоскует!
О, полдень, играй!
Болевой подходит час.
Отдал больше, чем имею
Вечер к ночи не добрее
Ливень — он утопит нас
Я смиреннее сейчас
Монастырских брадобреев.
Дуем в задние уста,
Раскрасневшись от стараний,
Загибаясь в рог бараний,
Бочка к вечеру пуста.
В трещинах от лобызаний
По окалинам стакан,
Нежась в струях Алазани,
Плечи выгорбили стан.
Крошится крестец твоего бега,
Всадница, урони прядь!
Ещё по испарине липкого снега
Брести вспять.
Там, за временем, длящим ладони, —
В грустном пути
Замыслишь мстить
Капельке жизни в моей кроветворной короне!
Несу три лепестка на груди.
Играй, полдень, играй!
Эмилия слышит, поёт.
О, смерть, не тщись догонять среди
Окраин её, где погубит град,
А полдень тебя убьёт.
Кровля там, где вне опыта мстит нагота,
Где малышка — удод и тростник сочетались,
Где амфибии сватают май — маета,
Где ужи торжествуют триумфы баталий?
Ты кричишь мне “Ни шагу!” — и вторит толпа
В пузырях катаракты, кровавя губами:
Там уродливо выпучен след мой пупами,
Где в тропе утопала убийца — стопа.
Это приор-изгнанник, о Эма, налгал мне! —
По твоей стороне я иду как в напалме,
О, базарный факир, запаливший шатёр!
Между сферами плавает маятник слова,
Из пределов своих вышли ласточку — снова
Получу и толкаю обратно в упор.
Обнажая сосок, обнажи и венец откровенья!
Я волною налёг на холодное тело камней.
Этой ночью вселенная льнула губами к ладоням.
О, сокровище в пестике пальцев дрожащих твоих!
Печи пыхтят, и готовы горнила.
Стиснута кровь в надорвавшейся вые,
Битумный дух пауки ещё терпят...
Дар — это память, где в судном рассвете
Цапля царит, целомудренны звери,
Хариус грезит, плещется стерлядь!
Эма, ты вся меж рекой и долиной,
Облаком — соком, корнями увита.
Вся от тебя в славословии длинном
Стонет долина рекою пролита.
Но за пределом твоим паутиной
Воздух шевелится, осами взрытый,
Память о рае подёрнута тиной,
Тина рекою довольна и сыта.
Ключ, потерявший доверие дома,
ты на прощание мне подарила.
Волны густели, и в запахе криля
Явственно чуялся шорох потопа.
Зной заливала мне Африка в горло,
Гости присвоили кровли Америк,
Жабрами воздух глотала Европа,
Азия бредила маковой прелью...
Печи пыхтят, и готовы горнила,
Стиснута кровь в надорвавшейся вые,
Битумный дух пауки ещё терпят...
Дар — это память, где в судном рассвете
Цапля царит, целомудренны звери,
Хариус грезит, и плещется стерлядь.
Согревая, отдирая ломтями уклад...
По лепёхам ржаным, по углям,
По углам на пуантах кобылку ведёт конокрад,
А петух уже ставит одну из заплат.
Это стойло хитро, и хитёр этот двор.
Где лошадка не ржёт, там насупился вол.
И над яслями просит телец одного:
Да свершится разор, да исполнится вор!
Отвори мне рассудок, тугая петля,
Напои отрезвляющим хмелем питья!
Неразменный избыток, жуя и хуля,
По колени в дарах я, дары прогуляв.
Этот щедростный рог восполняет тебя —
Оборвись пуповина! О, голод тебя!
Ладонь твоя — опять пригоршня славы,
Столица жизни, но лукавый казначей,
Таи не утаишь — прильну губами
Ко льдистой жилке, убегающей в ручей.
Я жив ещё, пока там бьётся слово,
Я — ритм его, а время — только счёт
И только дождь, в нём — тоже ты, но сломан
Я в жажде выпить всё, а он течёт.
Творись во влаге властью тебе данной,
Милльонократно вторь себя! Туманный
Глотаю воздух, жгу зорю, в грозу
Я грежу: по волнам себя несу, —
А в яви меж Эмилией и каждой
Я умираю над ручьём от жажды.
По коже ходит часовой,
Никто не украдёт
Ни связку горлиц, ни ночной
Мышиный перелёт.
А запах манит с головой
Нырнуть в дрожащий мёд.
В совокуплении с водой
Кого же бык крадёт?
Заря проглядывает в щель
И длит приход — тщета!
Целует августовский шмель
Цветок — горит щека!
И лоно это — канитель
Всех тварей все века.
Зной заливала мне Африка в горло,
Гости присвоили кровли Америк,
Жабрами воздух глотала Европа,
Азия бредила маковой прелью —
Земли отторжены. Дольнего ора
Шёл перелив, и трава на рассвете
Губы дразнила нехитрою снедью,
К пальцам и к дому приникнув покорно.
Трактор заманит грачей и утихнет.
Гость соберётся, но канет в пути он.
Туча удушьем грозит, верно, тоже
Выпадет к ночи в комочках творожных.
Сны приходили, луга золотили,
Дули в рожок и в висок осторожно.
В былях ментоловых, Эма,
пряхи кочуют и козы.
Косы в цветок потаенный
льются протяжней, чем слезы.
В былях настоянных, Эма,
Саади и прелые розы.
Воздух так солон, что воздух
потрескался в северном небе.
Эма, что чувственней былей, —
в грозах, в любом из солитий.
Пыль над землёю — и с пылью
взвешено семя соитья.
Там — на окраинах былей
зачали мы сказку столетья.
Петель колокольный бой,
Петель долговая зима —
Дома простуженный вой,
Места, где жил и зиял
В покое. Дом — это бой!
Дом — баррикад квартал!
Дом — многорыкий Тамбов,
Оскаленный пастью — врата!
Чад домочадцев — Дом!
Дом — над болотною жижей мост!
Илья недвижимый — Дом!
Дом — рента рода, недвижимость!
Мой дом за холмами грудей,
В области светлой твоей.
Примёрзших тел остов, и сквозь
Двужильный взлёт костей моста
Продет зависшей птицы мозг,
И здесь реки ей не достать.
Но кровь и кровь, где русла врозь,
Как жизнь и жизнь со смертью в рост.
