Читаем Экспорт революции. Ющенко, Саакашвили... онлайн бесплатно

РФ втягивается в состояние острой нестабильности, которая создается под давлением извне в геополитических целях – при наличии внутри РФ влиятельных сил, также заинтересованных в дестабилизации. В воздухе висит общее ощущение назревающей революции.

Предпосылки для дестабилизации имеют системный характер, они представляют собой взаимосвязанные «дремлющие» (латентные) кризисы социальных и национальных отношений, деградацию систем жизнеобеспечения, безопасности и культуры, быстрые изменения в массовом сознании.

Созревание всех этих частных кризисов и соединение их в систему с переходом в новое качественной состояние есть результат стратегического политического выбора, принятого властной бригадой Б.Н.Ельцина, а затем и В.В.Путина – уже в начале его первого президентского срока. Однако этот процесс был ускорен и поставлен под контроль организованными силами вне и внутри РФ, которые за 2004-2005 годы завладели инициативой.

Уже совокупность событий 2004 г. позволяет трактовать их как эпизоды очередной кампании войны против РФ – так же, как кризис СССР в 1989-1991 гг. был создан в ходе кампании «холодной войны» (разумеется, при наличии объективных предпосылок для кризиса, порожденных в самом советском обществе и государстве).

Эта война против РФ не вызвана конфликтом идеологий и не имеет классовой природы. В отличие от «холодной войны» против СССР, она не имеет даже минимально приемлемого идеологического прикрытия, привязанного к внутренним проблемам российских реформ. Это – типичный геополитический конфликт, преследующий целый ряд стратегических целей. Россия была участником такого конфликта, носящего характер «холодно-горячей» войны, в течение последних двух веков независимо от ее социально-политического устройства и ее официальной идеологии – будучи и монархической Российской империей, и Советским Союзом, и антисоветской «капиталистической» Российской Федерацией.

Конфликты такого рода открыто не декларируются, и пока что не имеется документальных подтверждений сделанному выше выводу о начале в данный момент особой кампании в этой длительной войне. Основаниями для этого вывода служит множество фактов, в которых уже нельзя не видеть определенной системы, содержание и тональность сообщений как западных СМИ, так и «прозападных» СМИ в самой РФ, действия политических организаций внутри РФ, которые воспринимаются как «прозападные». В других подобных ситуациях прогнозы, сделанные на основании таких же «симптомов», сбывались с высокой точностью (как это произошло в начале 90-х годов).

Важным доводом в обоснование этого вывода служит тот уже общепризнанный факт, что к концу 80-х годов в политической практике США и их союзников была выработана и опробована новая технология целенаправленной дестабилизации и смены власти в самых разных странах без прямого насилия (т.н. «бархатные» революции) или с минимальным использованием насилия. За последующие 12-13 лет эти технологии были доведены до высокой степени точности и надежности и в самое последнее время были применены на территории бывшего СССР в республиках, тесно связанных с РФ (Грузии, на Украине и в Киргизии). Как известно, в административной мудрости США есть формула: «Все, что технически возможно, реализуется».

Как выразился в мае 2005 г. один политолог, «оранжевые революции» становятся отличительной особенностью постсоветского пространства, переходят в разряд исторических реалий и понятий не менее значимых, чем, допустим, Ялтинская конференция или «дипломатия канонерок».

Поэтому именно революции этой серии, которые мы будем называть «оранжевыми революциями» (по названию самой крупной и показательной из них, произошедшей на Украине в 2004 г.), привлекают сейчас пристальное внимание у политиков и общественности РФ. Знание о природе, сущности, движущих силах, организации и технологии «оранжевых революций» стало насущно необходимым для российского общества по самым практическим причинам, касающимся буквально каждого гражданина.

Это знание, однако, должно опираться на достаточно богатую предысторию «оранжевых революций» как способа применения ненасильственных действий для свержения государственной власти.

Уже во втором тысячелетии до нашей эры политическая власть в обществах древних цивилизаций приобрела черты государства. С тех пор и до настоящего времени государство представляет собой основной институт, осуществляющий управление обществом и охрану его экономической и социальной структуры от угроз как внутреннего, так и внешнего характера.

По своему типу государства отвечают типу того общества, которое их порождает. Если мы классифицируем общества по признакам формации, то различаем государства рабовладельческие, феодальные, буржуазные и социалистические (хотя понятие формации является абстракцией, и в любом обществе сосуществуют разные социально-экономические уклады). В периоды больших социальных сдвигов (особенно революций) возникают государства переходных типов, с быстрым изменением их структур и образа действия.

Если нас интересует форма правления, организация власти, то мы различаем разного типа монархии и республики (парламентскую, президентскую, советскую), и вариации их весьма многообразны. По территориальному и национальному устройству государства могут быть унитарными (едиными), федерациями (союз относительно автономных единиц) или конфедерациями (государственно-правовыми объединениями), а также империями.

Осуществление государственной власти основывается на отношениях господства. Под ним понимается такое состояние общества, когда приказания власти встречают повиновение подданных или граждан. Это состояние не может быть обеспечено только средствами принуждения (в том числе с помощью насилия), для него необходима вера в законность власти. Никколо Макиавелли – политик и мыслитель Возрождения (ХV-ХVI века), заложивший основы нового учения о государстве, первым из теоретиков государства заявил, что власть держится на силе и согласии (эта концепция получила название «макиавеллиевский кентавр»)1. Отсюда вытекает, что «Государь» должен непрерывно вести особую работу по завоеванию и удержанию согласия подданных. Механизм власти – не только принуждение, но и убеждение. Овладение собственностью как экономическая основа власти недостаточно – господство собственников тем самым автоматически не гарантируется и стабильная власть не обеспечивается.

Условием устойчивости власти является ее легитимность. Это – совсем не то же, что законность (легальность) власти, т.е. формальное соответствие законам страны. Формально законная власть еще должна приобрести легитимность, обеспечить свою легитимизацию, то есть «превращение власти в авторитет». Как же определяют, в двух словах, суть легитимности ведущие ученые в этой области? Примерно так: это убежденность большинства общества в том, что данная власть действует во благо народу и обеспечивает спасение страны, что эта власть сохраняет главные ее ценности. Такую власть уважают (разумом), а многие и любят (сердцем), хотя при всякой власти у каждого отдельного человека есть основания для недовольства и обид.

Вполне законная власть, утратив авторитет, теряет свою легитимность и становится бессильной. Если на политической арене есть конкурент, он эту законную, но бессильную власть устраняет без труда. Так произошло в феврале 1917 г. с монархией, так же произошло в октябре 1917 г. с Временным правительством. Никого тогда не волновал вопрос законности его формирования – оно не завоевало авторитета и не приобрело легитимности. Его попросили «очистить помещение», и в тот вечер даже театры в Петрограде не прервали спектаклей (потом Эйзенштейн снял героический фильм – матросы, ворота, стрельба). На наших глазах за три года утратил легитимность режим Горбачева – и три человека собрались, трясясь от страха, где-то в лесу и ликвидировали СССР.

Наоборот, власть, завоевавшая авторитет и ставшая легитимной, тем самым приобретает и законность – она уже не нуждается в формальном обосновании. О «незаконности» власти (например, советской) начинают говорить именно когда она утрачивает авторитет, а до этого такие разговоры показались бы просто странными.

Свержение государственной власти с глубокими изменениями в ее структуре и функциях мы называем революциями.

Привычное для нашего общества понятие социальной революции проникнуто представлениями марксизма. «Философский словарь» (1991) гласит: «Революция – коренной переворот в жизни общества, означающий низвержение отжившего и утверждение нового, прогрессивного общественного строя; форма перехода от одной общественно-экономической формации к другой… «Переход государственной власти из рук одного в руки другого класса есть первый, главный, основной признак революции как в строго-научном, так и в практически-политическом значении этого понятия» (Ленин В.И.). Революция – высшая форма борьбы классов».

Выделим главные черты, которые приписывает революциям это определение.

Во-первых, революция представлена как явление всегда прогрессивное, ведущее к улучшению жизни общества («низвержение отжившего и утверждение прогрессивного»). Этому определению присущ прогрессизм.

Во-вторых, это определение присуще формационному подходу к истории. В его поле зрения не попадают все другие «коренные перевороты в жизни общества», которые не вписываются в схему истории как смены общественно-экономических формаций. Этому определению присущ экономицизм.

В-третьих, революция в этом определении представлена как явление классовой борьбы. Из него выпадают все «коренные перевороты в жизни общества», вызванные противоречиями между общностями людей, не подпадающими под понятие класса (национальными, религиозными, культурными и др.).

Тот факт, что в современных энциклопедиях понятие революции трактуется согласно теории пролетарской революции, разработанной Марксом в середине ХIХ века, сам по себе является замечательным. Ведь понятия представляют собой важнейший инструмент рационального мышления. В данном случае исключительно узкое и ограниченное марксистское понятие служит фильтром, который не позволяет нам увидеть целые типы революций, причем революций реальных, определяющих судьбу народов. Большинство образованных людей, следующих приведенному выше определению, не видит даже революций, которые готовятся и происходят у них прямо на глазах – они считают их не слишком существенными явлениями. Тем более они не могут почувствовать приближения таких революций. Значит, общество теряет саму возможность понять суть того исторического выбора, перед которым оно оказывается в момент революции.

К этому добавляется еще одно отягчающее обстоятельство: за последние двести лет в мире не произошло революций, отвечающих приведенному выше определению. Ему соответствуют только буржуазные революции в Англии ХVII века и Франции конца ХVIII века. В ХХ веке классовых революций не было, но зато прошла мировая волна революций в сословных обществах «крестьянских» стран, затем волна национально-освободительных революций, а в последние десятилетия – волна постмодернистских «бархатных» революций.

Тем не менее, необходимо кратко рассмотреть главные положения основных теорий революции, начиная с теории Маркса. Он, как известно, изучал классовое капиталистическое общество (на материале Англии) и назревающую в нем, как он предполагал, пролетарскую революцию.

Доктрине марксизма присущ крайний экономицизм – в ней не только революции, но и вообще любая политическая борьба сводится исключительно к экономическим причинам и к борьбе классов, отрицается любая иная природа общественных конфликтов. Энгельс пишет: «По крайней мере для новейшей истории доказано, что всякая политическая борьба есть борьба классовая и что всякая борьба классов за свое освобождение, невзирая на ее неизбежно политическую форму, – ибо всякая классовая борьба есть борьба политическая, – ведется, в конечном счете, из-за освобождения экономического» (Ф. Энгельс. «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», Соч., т. 21, с. 310).

Такое представление общественных противоречий – крайняя абстракция. В действительности конфликты на экономической почве являются лишь одним из многих типов общественных конфликтов. Чаще всего конфликты возникают на почве культурных различий – в прошлом религиозных, в ХХ веке – национальных. Американский этнограф К. Янг, посвятивший классификации конфликтов большую книгу (1976), говорил в Москве на конференции «Этничность и власть в полиэтнических государствах»: “Широкомасштабное насилие, имевшее место в последние десятилетия в рамках политических сообществ, в огромном большинстве случаев развивалось по линии культурных, а не классовых различий; в экстремальном случае геноцид является патологией проявления культурного плюрализма [то есть этничности], но никак не классовой борьбы”.

Более того, во второй половине ХХ века, на исходе Нового времени, западное общество даже смогло интегрировать то, что Маркс считал импульсами революции, в качестве укрепляющих общество инструментов. С.Земляной пишет: «Государство эпохи постмодерна научилось канализировать протест, использовать оппозицию как эффективный инструмент своей отладки и регулирования. Михаилом Лифшицем, неординарным советским философом-марксистом, для объяснения этой пикантной ситуации была предложена теория „мнимого протеста“, которая неожиданным образом воскресла во французском постмодернизме, коим под знаменатель мнимого протеста были подведены марксизм и классовая борьба.

Известный французский философ Жан-Франсуа Лиотар отмечал в книге «Состояние постмодерн»: «Марксизмом руководит другая модель общества… В основе этой модели лежит борьба классов… Здесь невозможно обойтись без перипетий, которые занимают общественную историю, политику и идеологию в течение более века… Судьба их известна: в странах с либеральным или прогрессивно-либеральным правлением происходит преобразование этой борьбы и ее руководителей в регуляторы системы… И повсюду, под разными названиями, критика политической экономии (под названием „Капитала“ Маркса) и критика связанного с ней общества отчуждения используются в качестве элементов при программировании системы»2.