Читаем Последняя Осень Флойда Джеллиса онлайн бесплатно

Посвящается моей Матери

Не важно, что именно ты делаешь, важно,

чтобы все, к чему ты прикасаешься, меняло форму,

становилось не таким, как раньше,

чтобы в нем оставалась частица тебя самого.

В этом разница между человеком, просто стригущим

траву на лужайке, и настоящим садовником.

Рэй Брэдбери

Часть 1

Начиная двигаться

Глава 1

В стиле моей жизни

Когда рождается ребенок — зажигается звезда.

Когда ребенок вырастет и станет сволочью — звезда непременно

окажется спутником СССР.

Меня зовут Флойд Джеллис, может быть, Я в вашем вкусе.

Я долго думал, с чего начать эту историю: с внезапного

«как-то раз» или задумчивого «однажды».

Мне не присуще ораторство на бумаге, поэтому будем

считать, что начало положено.

У любого человека есть мечта, и даже у тех, кто утверждает,

что у них ее нет.

Если хорошо подумать, то только человек с планеты Земля

обладает навыками мечтания.

Хотя совсем недавно Я прочитал, что слоны всё помнят;

если помнят, значит, думают; собственно, мечтать им тоже

не грешно.

«За что Я платил деньги?» — спросите вы.

Постойте! Вот-вот что-то начнется; мало ли, может, вы

еще не купили эту книгу и палите ее прямо в магазине; нужно

быстрее вам понравиться. Срочно пустить какую-нибудь

интрижку — вроде «уникальной способности» или «хвостообразного

позвоночника».

Нет же.

Выбери меня, потому что Я такой же живой, как и ты.

Ладно. Я начал с глупостей — это самый легкий способ

начать.

Меня зовут Флойд Джеллис, Я люблю изобретать велосипеды.

Недавно мне исполнилось 24 года. Не так много, чтобы

писать книгу о своей жизни, хотя откуда вам знать — может,

Я сейчас на фронте и книга будет о войне.

Разочарую вас. Я Художник. Если б вы увидели меня, то

поняли бы сразу, что Я говорю правду. Я из таких Художников,

которые могут споткнуться о бегущую собаку или засунуть

в микроволновку книгу. Когда мне исполнится 25, мое

тело перестанет расти, а в 26 самое время стать всевозможно

популярным, как Паблито Пикассо.

Но мне сдается, господа, что времени на это у меня не

осталось.

Это не диагноз, а мысли по полочкам, и книга, которую вы

все-таки начинаете читать, — прямое тому подтверждение.

Вопросы, надоедающие и не тающие, — Я пишу все это,

дабы наконец воззрить на свою странную (no-name) жизнь

и откопать там хотя бы крупицу тайного смысла или умысла.

Признаю, звучит наивно, а наивность порождает сумасшедшие

поступки, что порой приводят к гибели.

У каждой истории есть свое начало. Начало этой лежит

в августе того года.

Тогда было лето, и Я переживал любовную трагедию —

ну, знаете, вся эта муть, желание удавиться и тошнотная тоска,

змеей обвивающая спинной мозг.

Я не хотел бы, чтобы Девочка-Радио думала, что Я окончательно

дошел до ручки с ее уходом. Просто с каждой потерей

мы приобретаем что-то… больше места в постели

и больше времени.

Именно тогда Я и понял, что все влюбленно-брошенные

ужасаются не одиночества, а приобретенного количества

времени, о существовании которого никто ранее не подозревал.

Я сидел дома. А дом сидел во мне. Мои коты спали, мои

родители ели, а Я сидел дома, как аутист, и хотел подохнуть.

Судорожно абстрагируюсь.

Я не сказал вам главного: что, по сути, Я и не Художник.

Понимаете?

Просто любой рисующий больше обычного человек рано

или поздно назовет себя Художником. Это как те девочки,

что покупают себе фотоаппарат и уже к вечеру просят записываться

к ним на «фотосеты».

Когда говорю «Я Художник», Я говорю в первую очередь

о своем резус-факторе.

Это так… примечание автора.

Мое тело начало шевелиться, когда осталось одно. Когда

голова опустела от мыслей, а сердце — от желаний. В такие

моменты знаешь, что чувствуют роботы, и ты сам уже робот,

и тебе хочется сломаться надвое от какой-нибудь физической

нагрузки. Физическая нагрузка в дни, когда ты только

порвал с подружкой, — самый лучший способ доказать себе,

что ты ничтожен. Надорвись ты или сломай руку, тебе не

придет СМС: «Спешу, милый».

Ты должен зализывать раны, как привокзальный пес, поскуливать

и пописывать.

Неловко-то как.

Наверное, именно поэтому физические нагрузки не по мне.

Я неплохо рисовал в детстве.

В детском саду и школе Я был лучший в этом плане —

единственное, чем можно гордиться сейчас, ей-богу.

Возможно, на смертном одре мне будет стыдно, что

вся моя жизнь вилась и обвивалась вокруг стула маэстрорисовальщика.

Но пока Я молод и все еще глуп… мне не

стыдно.

Нужно как-то связать воедино все то, что станет причиной

всех нижеприведенных событий.

Э-э… тут такая красная строка.

Жестокие солнечные лучи, жуки в траве и полное отсутствие

мыслей и планов на будущее. Я обожал лето. Я родился

летом. Но поганая Девочка-Радио уготовила мне самые развесело-

выносные каникулы.

Не могу сказать, что Я стал сдавать, пить, все крушить

и плакать под какие-то наши песни. Просто мне было утомляюще

скучно, словно Я подвергся некой ампутации.

Так скучно, что, если б было достаточно денег, Я заказал

бы на дом цыганский табор с бубнами, медведями

и пляской. Я ходил по комнатам и разглядывал мух, водил

пальцем по пыльному экрану телевизора, убирал кошачьи

лотки и валялся дураком на кровати — настолько было паршиво.

Страна, в которой Я живу, полностью отражает мое душевное

состояние. Она широка, угрюма и убога. Я люблю ее,

но зачем-то ненавижу. Наверное, потому, что она напоминает

мне меня. Я такой же беспомощный и обремененный

дерьмом, что сам себе навязал. Не мог слушать радио, оно

скопище идиотов и напоминало мне о Девочке-Радио.

Девочка-Радио — ее настоящее имя. И не надо меня спрашивать

почему.

Быть может, ее зачали на радио, а может, ее звали так

потому, что других так не зовут, и вот она уже особенная,

а ты охмурен. Глупое слово «охмурен», но сюда вполне подходит.

В любом случае Я не был диск-жокеем, Я был просто

Флойдом, что гулял по лесу и говорил сам с собой. А когда

вспоминал, что бог меня сейчас видит, становилось вдвойне

тоскливей. Я не хотел, чтобы кто-то, пусть даже это «созда

тель всего сущего», видел меня в таком паршивом состоянии.

Будет только паршивей. Это почти уныние.

Еще чуть-чуть — и начну прятать слезы с насморком

в дожде и любить его за это.

Вздор, абсурд, но иду дальше.

Я вспомнил, как однажды Я и мой друг Мартин гуляли на

ферме.

Мартин бросил бутылку в навозную кучу и окатил себя

пометом с ног до головы.

Но это не веселило меня, как раньше. Только наталкивало

на мысли о том, что все несусветное и веселое позади.

Знаете, что говорят мудрецы?

«Не возвращайся туда, где был счастлив».

Я не очень люблю всяких там мудрецов, но тут они как

никогда правы.

Как ни крути — куда бы ты ни шел, все уже не то.

Я подумал, что мог бы и сам додуматься до этой фразы, но

все равно никто бы мне не поверил. Сказали бы, что цитирую

каких-то мудрецов.

Свинское место, где Я обитаю. Но самое противное, что

Я осознал это только тогда, когда остался один.

Я подумал, что надо встретиться с Ринго.

Он был чем-то вроде Друга-Психоаналитика.

Я познакомился с ним, когда однажды пил на пинг-понговом

столе около нашей школы.

Тогда была ночь, и Я даже не припомню обстоятельств,

что заставили меня там оказаться.

По-моему, Я ходил туда, потому что в особенно звездные

ночи на этом столе можно было лежать и смотреть на звезды.

Я не такой уж романтик, просто пару раз видел летающие тарелки

и с тех пор активно за ними наблюдаю.

Не знаю, что привело туда Ринго, но точно помню, что

мы легко завязали беседу.

И, немного поднабрав, Я даже прочитал ему пару своих

стихотворений, что активно писал в то время.

Ринго носит очки как у Леннона и бородку как у Ленина.

Сейчас бы его назвали хипстером, но в те годы такого

дерьма не существовало.

Он полного телосложения и курит гашиш, в его записной

книжке — наброски диалогов, что он сплетает в странноватые

рассказы. Он Антигерой, хотя и меня не назвать особо

положительным. В разговоре Ринго точно скажет «Пам-пампам

» — это его слово-паразит. Он чуть старше меня, но уже

много где был и много чего знает.

Ринго было его ненастоящее имя, но он просил себя так

называть, втирая мне про какой-то культ и карты Таро.

Он всегда много говорил и говорит.

Как-то мы вышли на тему жизни и смерти. Он сказал, что

по тому, как умирает человек, можно судить о его жизненном

пути. Типа смерть у каждого — как обложка к его делам.

Тогда Я спросил, какая смерть должна быть у дамочек, занимающихся

проституцией.

Он подумал и сказал: «Смерть от падения сосульки».

А Я думаю, что жизнь — как зебра: за черной полоской

идет белая полоска.

И нужно жить так, чтоб не уткнуться зебре в зад.

Наверное, Ринго и есть та ключевая фигура, с которой

можно связывать воедино мой путь и его ответвления. Тогда

он посоветовал мне не заморачиваться на душевном обезвоживании,

а попытаться запечатлеть то, что происходит

у меня внутри.

На самом деле эти психологи — тоже весьма странные

люди. Мне кажется, они впарят тебе любую пургу, лишь бы

ты принял это всерьез и отвлекал себя от проблем.

К примеру, они могут сказать: «Построй корабль или разводи

кур!» — а ты в итоге умрешь от рака легких, потому

что ты настолько отвлекся, что не заметил, как выкуривал

по блоку сигарет в неделю. Я знал про все эти психотерапевтические

приемы. Но когда за окном идет дождь, а девать

себя некуда, ты почему-то жалеешь, что не послушал

их совета.

Мы сошлись на том, что мне надо бы взять какую-то

способность из прошлого и воскресить ее. Поскольку поэзия

развивала во мне алкоголизм, а от танцев нет отдачи,

Я решил снова начать рисовать. Более того, Я решил стать

настоящим Художником, чтобы самые ярые коллекционеры

искусств мечтали приобрести мои рисунки. Конечно,

это глупая затея, но лучше рисовать, чем отчищать обувь

от куриного помета в перекурах между строительством

корабля.

Я хороший вдохновитель. Может быть, меня научил этому

Ринго.

Ты пускаешь кольца сигаретного дыма и выкладываешь

перед ним все как есть; минуту он молчит, потом поправляет

свои хиппарские очки и выдает тебе свой вариант дальнейших

событий. У меня всегда было право отказаться, но

Я любил соглашаться даже с самыми абсурдными идеями.

Наверное, поэтому мы и дружили.

Люди, обладающие творческой начинкой, часто спрашивают

меня, что им нужно, чтобы реализовать задуманное,

стать скульптором, фотографом или музыкантом. И Я как-то

легко раскладываю им все по полкам. Внушаю невозможное.

И они уходят, раскланиваясь в благодарностях.

Но сам по себе Я беспомощен.

Потому что путь, который выбрал Я, не манил, а грозился

свернуть шею.

Возможно, он был истоптан, но не пройден.

Более того, это был какой-то бред. Точнее, этим мог заниматься

кто-то другой, но не Я.

И мир, который впоследствии Я создал как Художник, по

сути, Я же и предал. Или нет?

Я строил стены и рушил их. Может, это и есть творческий

процесс, но больше вяжется с какими-то комплексами. Короче,

вы поняли.

Раскрашиваешь и заливаешь все растворителем, чтобы

впоследствии соткать эту историю на обломках чего-то близкого,

странного и увядающего, со вкусом просроченного

прошлого и кленовых листьев.

Я мог бы толкнуть какую-нибудь штучку вроде всех этих

мудрецов:

«Завтра — это именно тот мост, что Я стремительно сжигал

сегодня, перед ужином».

Кто ты такой, Флойд Джеллис, и откуда ты уже начнешь,

чтобы навсегда закончить?

Надо было вступить с чего-то менее абсурдного, но Я пытался

быть искренним.

В любом случае это в стиле моей жизни.

Глава 2

Вход, где Выход

Я всегда плохо учился.

Я не глупый, просто требую индивидуального подхода.

Не то чтобы Я был тугодум или что-то такое. Просто если

бы учитель был мне интересен как человек или приятель,

Я бы непременно понимал его предмет. Но, к сожалению,

мне не были интересны учителя. Даже когда они пытались

поладить со мной, рассказывали про свою молодость и казались

своими в доску, Я прекрасно понимал, что мне дарят

эти улыбки в надежде, что Я начну соображать, как решать

эти чертовы уравнения и дробить дроби.

Может быть, в этом и есть главная трагедия нашего поколения

— слишком много этой дешевой радости. Так много

радости, что хочется разреветься.

И учителя — никогда не знаешь, на чьей они стороне.

Они оставляют тебя после уроков из-за того, что им так

одиноко и домой идти совсем не хочется, но тут же понимаешь:

все, что им нужно, — это твои страдания, детские слезы

на учебнике географии. Я раскусил их еще в первом классе.

Они были слишком нервные, обвиняющие, перемазанные

мелом, с плохо пахнущим ртом. Да и школа как таковая

мне напоминала приют для душевнобольных. Ты должен

быть частью некоего общества, а если оно тебе противно

и ты его сторонишься, то все считают тебя странным и мажут

твой портфель дерьмом. На протяжении всей своей

жизни Я часто задаю себе вопрос: «Какого полового члена

Я должен ладить с обществом, его частью и присущей ему

дебильной ячейкой?»

С самого детства нас готовят выйти в люди, даже не спросив,

нуждаемся ли мы в этом.

Родители отдают свою дочку в балетную школу, чтобы

она выросла стройной и грациозной как лань, а девочка тайком

мечтает летать на аэроплане и фотографировать пигмеев.

Такое может быть. Или мальчика отдают в военную

школу, чтобы он стал военным, как его отец, а он панически

не любит людей, войну и идеи своих родителей. Он оканчивает

школу, но не становится военным, а устраивается егерем,

строит дом в лесу, селится там с собакой, жарит мясо

и смотрит в окно. Я столько раз думал об этой до кретинизма

нелепой проблеме детей и их родителей.

Теряюсь в догадках, как себя вести, чтобы мой ребенок

не рос с искореженными мечтами и желанием воткнуть мне

отвертку в башку.

Да хранит меня Януш Корчак!

Я не могу сказать, что у меня не было детства и Я был всячески

забитый и несчастный, но Я уверен, что есть люди, которые

непременно бы вам сказали, что Я рос именно таким.

Может, все дело в фантазии.

Когда мне было плохо или скучно, Я всегда себе что-то

представлял.

К примеру, Я бегу по ступенькам, наверх, неважно где —

и начинаю представлять, как ступени рушатся, а Я прыгаю

по обломкам как очень ловкий ребенок-ниндзя. Или лежу на

постели, и вижу, как летят за окном облака, и представляю,

что они стоят на месте, а дом, где Я нахожусь, летит. Я так

ловко себе представлял такое, что пару раз меня даже чуть

не стошнило от турбулентности.

Все время себе что-то представлять — это верный путь

к тому, чтобы однажды свихнуться. Я не хотел бы быть сумасшедшим,

хотя иногда хочется. Особенно когда скучно

и вокруг тихо и душно.

Обычно меня посещают мысли о том, что неплохо бы

сбрендить, когда Я нахожусь в общественном транспорте

или еду в лифте торгового центра. У меня аж скулы сводит,

как представлю, что это тихое место, где ходят потребители,

обыватели и просто люди, взорвалось бы воплем из моего

горла.

Я размеренно прыгаю в костюме суровой панды, пою или

мирно лежу на полу. Но мне почему-то стыдно о таком думать,

как будто окружающие знают, что Я задумал, и не готовы

принять этот отжиг.

Может быть, они правы. Хотя, богом клянусь, в моей крови

все-таки хаос. Окажись Я в волшебной стране, то недолго

бы плясал с кубическими существами вокруг их карамельных

домиков. Потому что, когда все чинно и типично, на каком-то

генетическом уровне всегда создается желание поднасрать.

Таковы мы, люди.

И Я один из них.

И Я один из вас.

И вы это прочли.

Я живу в доме с родителями и моим младшим братом.

У меня есть три кошки и своя комната. У меня вся мебель

заклеена коллажами, но атмосфера довольно уютная.

После того как Я окончил школу, Я поступил в Колледж

с намеком на педагогику.

Там Я приблизительно познал методы воспитания детей.