Читаем Послевкусие: Роман в пяти блюдах онлайн бесплатно

Окружной суд Манхэттена расположен на редкость удачно: от него рукой подать до закусочной «У Нелли», где готовят лучшие бургеры с бараниной на всем пространстве к востоку от новозеландского Окленда. Дайте мне бургер с нежным, сочным мясом, с ломтиком козьего сыра и яичницей-глазуньей, да чтобы желток был яркий, оранжевый, — вот все, о чем я попрошу перед казнью, если до этого дойдет.

Шагая вверх по ступеням здания суда, я воображаю себя одной из тех, кто составлял неустрашимое племя первых поселенцев Новой Зеландии, мятежницей, которую судьба забросила на неизведанный, опасный берег, и единственное ее оружие — это сила духа, а какая может быть сила духа без сытной и вкусной еды! Я засовываю в рот последний восхитительный кусочек бургера, напоследок наслаждаясь характерным привкусом сыра, и жалею только об одном — что не прихватила с собой банку пива. Лучше две.

Криминальный отдел находится на втором этаже. Выйдя из лифта, я попадаю в руки охранников, которые проверяют меня на наличие оружия, после чего отпускают беспрепятственно бродить среди наркоманов, уличных хулиганов и тех, кого задержали по ошибке (сдается мне, таковых сегодня не наблюдается). Правонарушители толпятся в полутемных коридорах; некоторые в наручниках, и в воздухе стоит густой запах немытых тел, злобы и отчаяния. Между ними, прихлебывая бесплатный кофе из пережаренных зерен (спасибо благодарным манхэттенским налогоплательщикам), снуют полицейские, каждый на собственной стадии разочарования в человечестве.

Отдел пробации находится в немного более оптимистичном месте, нужно только в конце коридора подняться на семь ступенек и повернуть налево. Я здесь уже в третий раз и знаю, что не в последний. Решением суда я приговорена к принудительному посещению занятий, где нас учат, как не поддаваться вспышкам гнева. Мы занимаемся по вторникам, в помещении, прилично удаленном от уголовников, однако запах злобы и безысходности долетает и сюда. Хотя это уже третье занятие из шести, мне кажется, я двигаюсь вспять. Мой гнев поднялся к самой поверхности; его горячее присутствие я почти осязаемо чувствую под воротником рубашки, в биении жилки на шее и в ладонях сжатых в кулаки рук. Нас шестеро, мы сидим кружком на полу, на зеленом линолеуме, который выглядит так, словно его годами не мыли. Наш инструктор, Мэри Энн, — лицензированный работник медико-социальной службы. Она медленно расхаживает у нас за спиной, повторяя фразы, которые, по всей видимости, должны гасить агрессию.

— Вдох — вдыхаем чистый, прозрачный воздух. Выдох — представьте себе, что дыхание из вас выходит черное, горячее. Это ваш гнев. Выпустите его, пусть уходит.

Так мы начинали первые два занятия и так, полагаю, будем начинать остальные. Подойдя ко мне, Мэри Энн осторожно трогает меня за плечо и тихо произносит:

— Мира, вы очень напряжены. Постарайтесь не сжимать руки в кулак. Теперь выдохните, выпустите из себя весь свой черный, горячий гнев.

Ободряюще сжав мое плечо, она идет дальше.

— Подумайте о том, что именно вызывает у вас гнев, — негромко и нараспев продолжает она. — Как только почувствуете, что тело начинает напрягаться, наберите в грудь чистого воздуха, выдохните, удалите из себя всю копоть и мысленно несколько раз повторите: «Я могу держать себя в руках».

Такие вот дела. Я, которая за всю свою жизнь и скорости не превысила и даже в юности не совершила ни одного сколько-нибудь серьезного проступка, обязана теперь регулярно являться в отдел пробации, потому что именно таков был приговор судьи Селии Уилкокс, которая вообще-то могла бы проявить чуточку больше сочувствия ко мне, униженной и оскорбленной. Словно мантру, я повторяю снова и снова: «Я могу держать себя в руках», как будто стоит хорошенько напрячь воображение, и пустые слова воплотятся в реальность.

На самом деле я совершенно не способна держать себя в руках и прекрасно это сознаю. Не способна по вполне понятным причинам. Я только что лишилась всего, что мне дорого.

Мэри Энн велит нам медленно открыть глаза. Странно, но воздух в комнате вовсе не потемнел от нашего усердно выдыхаемого гнева, и это означает одно из двух: либо все упрямо держат гнев в себе, чтобы выдохнуть его потом, когда за нами не будет следить бдительное око Мэри Энн, либо Мэри Энн морочит нам голову. Ну, я-то знаю, что я обо всем этом думаю, и, оглянувшись по сторонам, я понимаю, что мои товарищи по несчастью думают так же. Мы отбываем положенные часы и благодарим Бога за то, что мы здесь, а не этажом ниже, в оранжевых робах и кандалах.

Мы встаем и слегка разминаем затекшие руки-ноги, затем усаживаемся на стулья, кружком расставленные позади нас. Все это практически молча. Кроме меня, тут четверо мужчин и одна женщина, и никто, кажется, не расположен поболтать о том о сем. Возможно, навыки общения развиты у них недостаточно хорошо, возможно, как раз этим и объясняется их присутствие в классе.

Но обо мне этого никак не скажешь. Навыки общения у меня дай бог каждому, я прекрасный собеседник, и поболтать о том о сем мне ничего не стоит. Когда-то я умела улыбаться — пока во мне не поселились ярость и жестокое разочарование, которые комом лежат в желудке, словно какая-то неудобоваримая дрянь. Я вне себя от ярости. А кто не впал бы в ярость на моем месте? Меня заставляют ходить сюда, потому что стерва, которая затащила к себе в постель моего мужа, теперь пытается отобрать у меня и ресторан. Я всего-навсего защищала свой семейный очаг и свой бизнес, и в старые добрые времена это было бы абсолютно законно и позволительно со всех точек зрения.

Будь я пещерной женщиной, будь я даже средневековой потаскухой, меня провозгласили бы победительницей, когда бы увидели, как я, почти не забрызгав себя кровью, гордо сжимаю в руках пучки черных волос Николь — вырванных с корнем! — а она, голая и беспомощная, сидит и всхлипывает, держась за свою облысевшую, кровоточащую макушку. Я отвоевала бы себе Джейка просто потому, что физическое превосходство оказалось на моей стороне, и я, а не Николь, распоряжалась бы сейчас в зале ресторана «Граппа». То, что я здесь, а она хозяйничает в моей кухне и у Джейка в постели, это форменное издевательство и лишнее подтверждение упадка современной цивилизации.

Я невольно фыркаю и тут же смущенно оглядываюсь по сторонам.

— Как для каждого из вас прошла эта неделя? — начинает Мэри Энн. — Давайте поговорим о том, что провоцирует приступы гнева и как вы с ними боретесь. Ларри, может быть, начнем с вас? — Она обращается к крупному мужчине в хоккейной рубашке с надписью «Нью-Йоркские рейнджеры» и в широких белых штанах, который (как нам стало известно на прошлой неделе) поколачивает свою жену.

— Ну, не знаю. Она чего-то взбеленилась, собрала манатки и ушла. А когда ее нет, так и мне не с чего психовать.

— Что же ее разозлило? — спрашивает Мэри Энн.

Я ерзаю на стуле. Так и хочется спросить: «А ты хоть представляешь себе, каково жить с мужиком, который тебя бьет? Тебе этого мало, Мэри Энн?»

— Хрен ее знает, — отвечает Ларри.

Мэри Энн молчит. Секунд через тридцать неловкое молчание вынуждает Ларри добавить:

— Ну, может, это потому, что я не пришел домой ночевать.

Ага, думаю я, еще один любитель поразвлечься на стороне, и поскольку мне трудно сдерживаться, когда речь заходит о супружеской неверности, я бросаю на него испепеляющий взгляд, но успеваю подумать: «А что будет, если теперь ему что-то не понравится во мне?» Ларри смотрит сначала на меня, затем на Кишу, рослую афроамериканку, бывшую профессиональную боксершу (ухо у нее как кочан цветной капусты), единственную женщину в группе, кроме меня и Мэри Энн (хотя Мэри Энн, думаю, не в счет). Киша отвечает ему выразительным взглядом.

Словно почувствовав нашу неприязнь, Ларри продолжает:

— Я в тот день перебрал, а когда я напьюсь, ко мне лучше не подходить, вот я и решил дома не ночевать, от греха подальше.

Мэри Энн смотрит на него с обожанием.

— Вот видите, Ларри, вы сделали очень важный шаг. Вы осознали, что алкоголь провоцирует вас на гнев, и сами попытались обезопасить окружающих. Мне кажется, это шаг на пути к успеху.

Она заправляет за уши свои жиденькие серые волосенки, одергивает на себе свитер и дарит Ларри робкую улыбку.

Киша, которая, возможно, умеет владеть собой еще хуже меня, говорит, обращаясь к Ларри:

— Черт, да она разозлилась потому, что не знала, где ты шляешься! Я бы тоже разозлилась, и мисс Училка, и мисс Шеф-повар! — Она кивает в нашу сторону. — Еще бы мы не разозлились, если муж не пришел домой ночевать! Поди знай, где он и с кем спит.

Не успеваю я вставить: «Верно, сестренка!», как Шон, мужчина средних лет, в дорогом костюме, небрежно махнув рукой, произносит безапелляционным, надменным тоном:

— Да бросьте вы, речь сейчас не об этом! Какая разница, из-за чего там она злится? Важно другое: вот он, Ларри, пытается честно в себе разобраться. Он знает за своей женой не меньше сотни разных мелких недостатков, и они его бесят, но, когда он пьян, эта сотня превращается в тысячу. И он над собой работает, как может, а если дура-жена этого не понимает, то и черт с ней! Нечего тут разводить консультацию по вопросам семьи и брака. У него, у Ларри, и без посторонних баб проблем хватает. Почему до вас никак не доходит, что на женщинах свет клином не сошелся?

В голосе Шона слышится презрение и почти неприкрытая ненависть к женщинам. До сих пор он помалкивал, и мне очень хотелось бы знать, что он натворил и почему оказался среди нас. Одно несомненно — здесь каким-то образом замешана женщина.

Мэри Энн, как последняя предательница, воркует:

— Спасибо, что поделились своими мыслями, Шон. Хотите еще что-нибудь добавить?

Шон упирается в колени локтями, прячет лицо в ладонях и глухо произносит:

— Нет, больше ничего.

Мэри Энн поворачивается к нам с Кишей и собирается заговорить, но я ее опережаю. Едва сознавая, что делаю, я вскакиваю и начинаю быстро и горячо:

— Хотите знать, что провоцирует приступы гнева у меня, Мэри Энн, Шон, Ларри? — говорю я громче, чем мне бы хотелось. — Засранцы мужья, которые врут напропалую, и их поганые шлюхи!

Я слышу, как Мэри Энн произносит: «Мира», знаю, что сейчас она скажет о клубах черного гнева, в которых я задыхаюсь, но мне на все плевать, меня понесло.

Я вываливаю на них свою историю — как я на седьмом месяце беременности взяла себе в помощь Николь, чтобы она временно поработала метрдотелем в нашем ресторане «Граппа». Как начала кое о чем догадываться, когда Хлое было всего несколько часов от роду, и как однажды ночью, в половине третьего, когда Хлоя проснулась, а Джейка все еще не было дома, я взяла ребенка, уложила в переноску для младенцев, прошла три квартала до нашего ресторана и тихо проскользнула внутрь через боковую дверь.

Дверь была заперта, однако лампочка сигнализации не горела, что сразу показалось мне странным: перед уходом Джейк всегда тщательно все запирает и включает сигнализацию. Хлоя к тому времени снова уснула, поэтому я осторожно поставила сумку на одну из кожаных банкеток.

Я тихо прокралась через обеденный зал и вошла в темную кухню, за которой находится кабинет; оттуда пробивался свет свечей. Подойдя поближе, я услышала музыку. Знаменитая ария «Nessun Dorma» — «Пусть никто не спит»— из «Турандот», любимой оперы Джейка. Не в бровь, а в глаз! На мраморном столе для раскатки теста я обнаружила открытую бутылку вина и два пустых бокала. Чтобы добить меня окончательно, они выбрали тосканское «Массето Тенута дель Орнеллайа», тысяча девятьсот девяносто девятого года, — самое дорогое вино из наших запасов. Любовная прелюдия за триста восемьдесят долларов.

Прихватив бутылку, я отправилась в кабинет, ориентируясь по разбросанной на полу одежде. Клетчатая поварская форма Джейка, черное обтягивающее платье Николь, за которое я ее так ненавидела, и черный кружевной лифчик из бутика «Викторианский секрет». Они устроились на кожаном диванчике (Николь сверху, разметав свои черные космы по груди Джейка) и совокуплялись, как дворовые собаки. В угаре страсти они не слышали, как я подошла. Вылив остатки вина себе в рот, я, дабы объявить о своем появлении, запустила бутылкой в стену над диваном.

Прежде чем Джейк успел высвободиться и вскочить, я прыгнула Николь на спину, схватила ее за волосы и дернула со всей силы, какой наградили меня мои темпераментные средиземноморские предки. Николь завизжала и дико замахала руками, ненароком заехав Джейку по мордасам. Он, извиваясь, выбрался из-под нее и попытался схватить меня за руки, но со мной не так-то просто справиться. Гнев и унижение утроили мои силы, и я сражалась, как львица.

Наконец, отчаявшись, Джейк уперся головой мне в спину, обхватил сзади за талию и рванул на себя. Ему удалось меня отодрать, и в результате его могучего рывка у меня в руке остался здоровенный клок черных волос Николь. Она схватилась за свой пульсирующий от боли скальп, и ее вопли перешли в жалобное подвывание. Потом она, голая и окровавленная, свернулась в позе эмбриона и запричитала.

Мои слушатели не сводят с меня глаз, пока я выкладываю им всю правду-матку, даже то, как представляла себе, будто притворно предлагаю Николь помириться, после чего выбиваю из нее дух, и не где-нибудь, а на телешоу Джерри Спрингера.

Когда я замолкаю, чтобы перевести дыхание, я вижу, что у меня дрожат руки: воспоминания спровоцировали выброс адреналина. Я оглядываю своих слушателей. Шон отнял руки от лица и в упор смотрит на меня, словно я только что подтвердила его худшие опасения относительно женщин. Киша скалится во весь рот, показывая белоснежные зубы. Она одобрительно покачивает головой и с нескрываемым восхищением бормочет: «Ни хрена себе».

Ларри старается на меня не смотреть. Он похож на затравленного зверя — типичный задира, но, если его загонят в угол, начинает лебезить перед тем, кто оказался сильнее. Я чувствую, что мои товарищи по несчастью меня понимают и оправдывают, и начинаю думать, что эта идиотская групповая психотерапия, может быть, не такая уж ерунда.

Всю серьезность своей ошибки я понимаю лишь в тот момент, когда мой взгляд останавливается на Мэри Энн. Очевидно, эта мысль пришла ей в голову гораздо раньше, чем мне: подобное представление на национальном телевидении здорово подорвало бы авторитет мисс Училки как специалиста, способного научить людей справляться с гневом. Эмоции в очередной раз взяли надо мной верх, и с каким-то ощущением фатальной неизбежности я понимаю, что этот раз далеко не последний.