Читаем Приемная дочь Бабы Яги (СИ) онлайн бесплатно

Дождь шел тугими ледяными струями, от которых даже у самого закаленного непогодой человека сводило судорогой пальцы на руках, и так не к месту появлялась вездесущая простуда окрашивающая нос в рдяный цвет и добавляющая голосу тот милый гнусавый акцент превращающий «мокрого» в «бокрава». Дождь шел вот уже вторые сутки. Вторые сутки раненым зверем ревел стылый осенний ветер, заглушающий даже громовые раскаты непонятно по какой причине проявившейся в разгар осени грозы. Раскаленные росчерки молний второй день приводили в смятение и так до смерти напуганных крестьян, раздражали своей навязчивостью более богатое общество и повергали либо в бешенство, либо в уныние редких странников, отважившихся высунуть нос из сухого и теплого дома. Именно такого вот путника, бредущего по берегу Звонкой, а ныне мутной, бурлящей и пузырящейся, речушки и увидела русалка Верея.

Верею в отличие от людей не пугала разбушевавшаяся стихия. Наоборот. Ей доставляло удовольствие просто сидеть на замшелом камушке, помнящем еще Верейку-птичницу с горя бросившуюся в Звонкую, не пережив первого в своей семнадцатилетней жизни предательства. Тогда, две сотни лет назад, этот неприглядный валун находился на берегу, сейчас же воды в реке поднялись и камень оказался в добрых трех саженях от поросшего травой бережка. Тогда жил Денька кузнецов сын, променявший любовь первой красавицы села на богатое приданное дочки скорняка и на эту самую дочку собственно.

Так много лет прошло. Умер от старости в окружении большой семьи предатель Денька с рябой женушкой, умерли их дети, внуки и правнуки…, а Верея до сих пор до боли четко запомнила самодовольное круглое все в оспинках лицо дочки скорняка и прячущего от нее глаза Деньку. Русалка фыркнула, тряхнула мокрой копной черных с заметной прозеленью волос, ударила босой ножкой по воде и засмеялась, ловя ладошками, брызги и дождевые капли. Ее смех резко оборвался, когда невдалеке послышался отчаянный рев человечьего младенца.

Верейка закрутила головой, стараясь понять, откуда доносится плач, приметив направление, соскользнула с валуна и стремительно поплыла на звук. Зачем? Это люди придумали, что русалки бесчувственные и холодные, что мстя, убивают мужчин, заманивая их в воду и там топя. Что сделаешь, если эти самодовольные глупцы, вместо того, чтобы бежать завидев речную деву, сами бросаются к ней пытаясь поймать. Конечно, русалки тоже не безгрешны. Они частенько завлекают приглянувшихся мужчин для того, чтобы развлечься, а заодно и жизненных сил попить, но их ли вина, что мужчины хотят большего и погибают, не дотянувшись до желаемого.

Плач перерос в громогласный рев, тут же и оборвавшийся. Если бы сердце у Вереи до сих пор билось, то в тот момент оно бы точно пропустило удар, а то и два. Она услышала всплеск, будто от крупного брошенного камня, перекрытый новым громовым раскатом. Одновременно со всплеском из кустов волчьего лыка, росшего у поворота Звонкой, быстрым шагом вышел давешний путник высокий и нескладный, закутанный в плащ с глубоко надвинутым на голову капюшоном. Он, не оглядываясь, зашагал прочь от реки и быстро скрылся за пеленой дождя. Но Верея не стала дожидаться, когда он отойдет достаточно далеко. Она плыла на пределе своих немалых возможностей, но похоже все равно опоздала.

Русалки видят в водяной толще даже лучше чем на суше, и Верейка мгновенно заметила серый комочек, медленно опускающийся на дно. Подплыла, обхватила руками, вынырнула на поверхность и, как рыбка, выскочила на бережок, прямо под раскидистой ивой. Русалка села на оставшуюся до сих пор сухой под густым пологом листвы траву и поспешно начала разматывать ткань, в которую было укутано маленькое тельце.

Первый раз за много столетий Вереи хотелось рыдать и выть в голос от безысходности. Крошечная новорожденная девочка не дышла. У русалки вырвался тоненький всхлип и на глаза навернулись слезы.

— Как же так?! — разревелась она, бестолково встряхнув маленькое тельце.

Новый приступ рыданий перекрыло изумление, граничащее с шоком — девочка открыла глаза…

На уютной небольшой кухоньке было полутемно, только одинокая свеча на грубоватом столе из цельного дерева освещала пространство вокруг, выхватывая из тьмы небогатый интерьер жилища. Большая беленая печка с полатями, прикрытыми красной занавеской с вышитыми бело-черными узорами, была жарко натоплена. Рядом с печкой притулилась широкая лавка, на которой дремал крупный рыжий кот с лобастой головой и длинным пушистым хвостом, нервно подергивающимся время от времени. Коту, возможно, снились мыши или, что вернее, лягушки, в изобилии водившиеся на болоте где и стоял домик.

У дальней от стола стены высился массивный шкаф, расписанный цветами и птицами. Чуть левее стоял длинный разделочный стол, на котором громоздились кувшины и кувшинчики, баночки, ступки, пестики, ложечки различной вместимости и главным украшением были большие медные весы с начищенными до блеска чашечками. Чуть в стороне от весов в рядок стояли гирьки. Над столом, подвешенные к потолочной балке, сушились пучки ароматных трав.

Из кухни вели две двери: одна в просторную спальню, другая в тесные, полутемные сени. Именно со стороны второй двери и послышались сначала легкие, явно женские, шаги, затем тихонько скрипнула вредная третья ступенька крылечка, еще несколько легких шагов, тихое шебаршение и едва слышное возмущенное бормотание. Наконец дверь распахнулась, впуская хозяйку и порывистый ледяной ветер, чуть не затушивший одинокую свечу.

— Тьфу ты, ну ты! — выругалась девушка от души и поспешила притворить дверь, оставляя стылый ветер горестно стенать по ту сторону.

Немного поразмыслив, она еще и щеколду задвинула, так, на всякий случай. Затем девушка зябко передернула плечами, сняла с себя и повесила вымокший насквозь плащ поближе к печке. Прошлепала босыми ногами по застланному затейливыми циновками полу в свою спальню. Подол чуть коротковатого старенького сарафана, заканчивающийся в районе щиколоток, был заляпан бурыми, начавшими подсыхать пятнами грязи и когда девушка делала шаг, мокрая, выстывшая ткань липла к ногам, заставляя морщиться от неприятных ощущений. Увы, но чтобы переодеться, необходимо было сначала добраться до сухих вещей.

В спальне было темно. Девушка тихонько шепнула простенькое заклятье, и в помещении разом вспыхнул десяток толстых свечей, расставленных в разных частях комнаты. Теплые желтые огоньки осветили обстановку, совершенно не вяжущуюся с предыдущей комнатой. Если кухня была обставлена привычными для простой пусть и зажиточной знахарки вещами, то спальня, отделенная распахнутой сейчас дверью, больше походила на горницу какой-нибудь княжны.

Просторная комната днем, несомненно, была самым светлым, солнечным местом этого дома, благодаря большим окнам, прорубленным в трех из четырех стен. В окнах были вставлены справные сосновые рамы с настоящими хрустально прозрачными стеклами, что являлось не просто знаком достатка хозяйки, а указывало на привычку к роскоши.

Помимо окон, примечательным в помещении являлось почти все: начиная с внушительной кровати светлого полированного дерева и заканчивая заморским туалетным столиком с громадным зеркалом в овальной раме. В спаленке присутствовали и другие занимательные вещички. В широком пространстве между двух окон расположился массивный книжный шкаф, плотно заставленный забранными в кожу дорогими фолиантами. Напротив шкафа стоял стол с письменными принадлежностями и кипами дорогой именной бумаги. Одна часть стены рядом с дверью была стыдливо отгорожена высокой ширмой на манер восточных царств. За ширмой пряталась большая и вместительная медная ванна, блестевшая начищенными боками. По другую сторону от двери стоял еще один далеко немаленький шкаф, но на этот раз платяной, сработанный из ореха, отделанный медными накладками и ручками изумительно тонкой работы. Рядом со шкафом, прямо под одним из окон, стоял сундук, покрытый мохнатой медвежьей шкурой. Судя по лежащей на меху книге, сундуком девушка пользовалась не по прямому назначению, а в качестве удобной широкой лавки для чтения и тихих посиделок у окошка. Шкуры закрывали и гладкий деревянный пол спальни, но не медвежьи, а волчьи разных оттенков серого. Над кроватью подвешенный за большое металлическое кольцо едва заметно колыхался расшитый тонким, витиеватым узором шелковый полог.

Не только мебель, но даже мелкие безделушки говорили о хозяйке дома многое. Серебряная с перламутровыми вставками щетка для волос, небрежно забытая на бархатном покрывале постели. Хрустальный кувшин с водой, примостившийся на крохотном столике у кровати. Чернильница из малахита, сработанная в виде диковинного бутона. Что уж говорить о большой красивой шкатулке, украшенной мозаикой из янтаря, приоткрытая крышка которой давала полюбоваться на скрытые в ее нутре жемчуга и украшения с драгоценными каменьями. Все это и многое другое в голос кричало о самом что ни наесть благороднейшем и высоком происхождении хозяйки, чей домик затерялся на непролазном болоте на самой границе Царства Кощеева и земель рода Змея Горыныча.

В действительности хозяйкой сего дома, а вернее не просто дома, а самой что ни на есть настоящей Избушки-на-Курьих-Ножках, была Златослава, официально пропавшая, а на самом же деле просто сбежавшая из родного дома младшая дочь царя Ростислава Кощея. Венценосный папенька и прочие царственные родственники вот уже пару лет «отчаялись» найти пропажу и объявили всем желающим знать, что царевна де таинственным образом исчезла прямо перед своей свадьбой по причине злобного и мстительного характера местной Бабы Яги. Мол, вредная ведьма похитила девицу красную, дабы разладить отношения царя Кощея и его, так и не состоявшегося зятя, наследного царевича Светорецкого царства Ивана. Многие даже верили в эти россказни.

Мало кто знал, что на самом деле Баба Яга это не имя ведьмы, о которой в народе ходили разные слухи и жуткие, и вполне мирный, а почти что титул и род занятий многих женщин Кощеева рода. Издавна дочери сего царского семейства становились хранительницами своих земель, проводницами судьбы, привратницами в потусторонний мир. Они могли наделить любую вещь волшебной силой, помочь советом, а порой и более радикально вмешивались в людские судьбы. Яг в Кощеевом царстве почитали, но сторонились. Считалось, что нарушивший покой Бабы Яги без ее на то дозволения или без поистине важного дела, может прогневить судьбу и удача навсегда отвернется от него.

Так и жили Бабки Ёжки в царстве Кощеевом, помогали нуждающимся, давали надежду отчаявшимся и направляли ищущих. Увы, но род Кощеев никогда не был многочислен и девочки в нем рождались крайне редко, потому-то вот уже лет этак тридцать с небольшим Избушка-на-Курьих-Ножках пустовала, оставшись горькой сиротинушкой после трагической гибели последней Яги Прямиславы. Пустовала бы она боле, если бы не стечение обстоятельств, заставившие царевну Златославу сбежать почти из-под венца и искать убежища на Черных болотах в чудном жилище своей двоюродной бабки. С тех пор-то и жила Злата в Избушке, взвалив на свои плечи обязанности Бабы Яги.

В прочем эти самые обязанности и не тяготили ее. За два года желающих наведаться к Бабе Яге пока не нашлось. Все это время царевна потихоньку обживала Избушку-на-Курьих-Ножках, училась вести хозяйство и изучала оставшиеся от прежних Яг колдовские книги. О прежней жизни вне стен Избушки и царского терема отца Злата старалась не вспоминать.

Сегодня Злата особенно гнала от себя мысли о годах, проведенных в чародейской академии, так же гордо именуемой Магической Академией Восточных Земель. К великому сожалению молодой Бабы Яги, воспоминания об учебе в сим заведении не отпускали ее на протяжении всего утра, и потому девушкой было принято решение немедля заняться чем-то таким, что позволило отвлечься от ненужных дум. Решение пришло мгновенно, стоило только взглянуть в окно на разбушевавшуюся по осени стихию.

Несмотря на уговоры Терентия, своего верного фамильяра, Златослава быстро собралась и отправилась на поиски цветов дождевика, которые обычно собирали именно в такую вот непогоду. Необходимости в этих несомненно полезных и довольно редких цветах у девушки не было, потому как у нее сохранился небольшой запас еще с прошлого года, просто Злате требовался повод покинуть Избушку.

Златка бежала из тепла ставшей уже родной избы, зная точно, что сегодня с ней не преминут связаться родные и в особенности отец. Общаться с ним ей не очень-то и хотелось, не потому что она не соскучилась, а лишь от того, что отец вновь будет настаивать на ее возвращение в отчий дом. Бежавшая царевна была уверенна, что Ростислав Кощей снова предпримет попытку достучаться до разума и совести дочери, чтобы вернуть ту в лоно семьи. Девушке были известны все доводы, которыми мог воспользоваться родной батюшка, потому-то спешила покинуть домик, пока зеркало в спальне не принялось звенеть бубенцами, призывая ответить взывавшему к ней.

Ренька обзывал ее дурой и обиженной девчонкой, с чем Златослава мысленно соглашалась. Действительно, только дура могла влюбиться в двуликого, как Изначальный Змей, царевича Ивана. И только обиженная девчонка могла сбежать из-под венца, жестоко не отомстив изменнику. «А еще я трусиха, — мысленно добавляла Злата очередную черту к своему портрету, — ведь только трусиха будет прятаться на болоте и избегать любого напоминания о предателе».

Именно по этой причине девушка сбежала из собственного домика и допоздна бродила по самым непролазным местам обширного болота, названного в народе Пограничным. Злате казалось, что за это время она не просто вымокла насквозь, а еще и водой пропиталась, как морская губка.

Тихонько ругаясь себе под нос, чтобы не разбудить дремавшего Терентия, Златослава скинула промокшую и грязную одежду за ширмочкой и с блаженным вздохом забралась в исходящую ароматным паром ванну. Все же положительные стороны от обучения в Академии были, хотя девушка бы никогда не призналась в этом даже самой себе. Не научись она управлять силой, не смогла бы так легко согреть себе воду для купания.