Читаем Наследник пустоты онлайн бесплатно

Автор: McDuk (Дмитрий Ворников)

Пустота не имеет цвета. Она не пахнет, не звучит и не греет. Те, кто говорят, что после смерти есть свет или тьма — лжецы. Там нет ни ангелов с арфами, ни демонов с котлами. Там есть только осознание собственного «я», зажатого между безжалостными жерновами вечности, где время теряет смысл, превращаясь в бесконечное «сейчас».

Я помнил удар. Предательский, в спину, нанесённый тем, кому я доверял больше, чем самому себе. Мой собственный клинок — «Слеза Пустоты», наделённый частью моей души и закалённый в пламени тысячи битв, — пронзил моё средоточие, разрывая связи с миром живых. Капитан-командор Небесного Престола, ужас тринадцати провинций, Тот-Кто-Гасит-Звёзды… я умирал под издевательский смех своих вассалов. Перед тем как сознание окончательно погасло, я увидел лицо своего первого офицера. Кайзен. Того, кого я вытащил из сточной канавы и научил владеть мечом. Он не смотрел мне в глаза — он смотрел на мою корону.

— Ваше время вышло, учитель, — прошептал он, и сталь в моей груди провернулась, выпивая остатки жизни. — Мир изменился. Ваша честь — это кандалы, которые тянут нас на дно.

А потом пришла боль.

Она не была похожа на благородную боль от раны в бою. Она ворвалась в моё сознание раскалённым, грязным железом, заставляя каждую клетку несуществующего тела кричать в агонии. Это было неправильно. Мёртвые не чувствуют боли. Мёртвые — это эхо, которое постепенно затихает. Но я не затихал. Я горел.

— Пульс падает! — Голос доносился словно из-под толщи мутной, тяжёлой воды. Резкий, неприятный, лишённый той внутренней гармонии, что присуща истинным магам. — Вводите стимулятор! Ещё дозу духовного стабилизатора, быстро! Мы не можем потерять наследника Волковых прямо сейчас, совет клана нас живьём закопает!

Я попытался открыть глаза, но веки весили по тонне каждое. Я хотел призвать свою ауру — ту самую, что когда-то заставляла целые армии падать ниц от одного моего взгляда, — чтобы испепелить наглого смертного, посмевшего прикасаться ко мне. Но внутри была лишь выжженная, мёртвая пустыня. Мои каналы, по которым раньше текли реки чистейшей духовной энергии, теперь были забиты липкой, гнилостной грязью. Словно в хрустальный кубок налили сточные воды.

Вспышка света. Яркая, болезненная, она резала сетчатку, вызывая слёзы.

Наконец зрение сфокусировалось. Белый, стерильный потолок с едва заметными трещинами в углах. Лампы дневного света, неприятно гудящие над головой, — звук, который в моём прежнем мире сочли бы пыткой. Лица людей, закутанных в голубую ткань. Они не были магами — я не чувствовал в них и искры истинной силы. Просто обслуга, вооружённая странными блестящими инструментами.

— Он в сознании… — выдохнул кто-то, и я почувствовал на своём лице маску, подающую холодный, сухой воздух. — Михаил Александрович, вы меня слышите? Не пытайтесь говорить. Вы в центральном госпитале рода Волковых. На вас было совершено нападение во время тренировочной дуэли. Черепно-мозговая травма, разрыв двух духовных узлов… чудо, что вы вообще открыли глаза.

«Михаил. Волковы. Дуэль».

Чужие воспоминания хлынули в мой разум неостановимым, грязным потоком, вытесняя остатки капитанского величия. Михаил Волков. Семнадцать лет. Наследник некогда великого, а ныне стремительно катящегося в пропасть клана. Его называли «пустышкой». Позор семьи. Тот, кто не смог пробудить даже начальную форму родового оружия за десять лет изнурительных тренировок. Слабак, над которым издевались даже слуги, когда их не видел глава рода.

Меня пытались убить. И это не была случайность на дуэли. Я отчётливо, во всех деталях, видел холодный, торжествующий блеск клинка кузена Арсения. И я помнил тот странный, парализующий холод, сковавший мои ноги за секунду до удара. Это не была ошибка в технике. Это был яд. Медленный, подлый паралитик, который вливали в мой чай неделями, подтачивая и без того хрупкую связь души с телом.

Я закрыл глаза, игнорируя суету врачей.

«Значит, вот как, — подумал я, и где-то в самой глубине моего нового сознания зашевелилось что-то древнее и опасное. Холодная, расчётливая ярость, которой я когда-то покорял целые миры. — Из капитана-командора в посмешище? Судьба любит иронию. Но ирония — это обоюдоострый меч».

---

Прошло два дня.

Госпитальный бокс был обставлен с той показной, вычурной роскошью, которая обычно прикрывает глубокое гниение. Позолота на дверных ручках облупилась, обнажая дешёвый сплав. Тяжёлые шторы из бархата были покрыты слоем пыли, а за окном высились серые, угрюмые шпили Петрограда. Это был странный город. Здесь небоскрёбы из стекла и стали соседствовали с мрачными готическими соборами, а по небу медленно плыли тяжёлые дирижабли, украшенные гербами аристократических домов. Магия в этом мире сплелась с технологиями в уродливый, но функциональный симбиоз. Энергия эфира вращала турбины заводов, а древние проклятия транслировались через радиосети.

Я сидел на кровати, привалившись спиной к подушкам. Каждое движение давалось с трудом. Тело Михаила было жалким зрелищем. Тонкие, почти девичьи запястья, бледная кожа, сквозь которую просвечивали вены, и полное отсутствие мышечного тонуса. Но хуже всего было состояние магических каналов.

Я погрузился в медитацию. В моём прежнем мире ученики тратили десятилетия, чтобы достичь состояния «Истинного Созерцания». Я же провалился в него за секунду.

Мир вокруг замер. Звуки города стихли. Остался только я и лабиринт моего нового тела.

Внутри человеческой оболочки течёт не только кровь. Там существует вторая сеть, скрытая от глаз профанов, — духовные меридианы. У этого парня они были превращены в руины. Я видел чёрные, пульсирующие ядом узлы в районе печени и солнечного сплетения. Токсин не просто убивал плоть — он действовал на метафизическом уровне, работая как изолятор. Он блокировал способность поглощать прану — первичную энергию мироздания. Михаила планомерно, месяц за месяцем, превращали в духовного калеку. Его считали бездарностью не потому, что у него не было таланта, а потому, что ему не давали дышать.

Ночной Петроград пах озоном, жжёной резиной и мокрым булыжником. Мы выехали через служебный выезд — тихо, без света, вдоль забора, где в темноте не было ни одного фонаря. Дождь к тому времени перестал быть моросью и взялся за дело всерьёз.

«Руссо-Балт» скрипел на поворотах, как усталый старик на лестнице. Машина помнила лучшие времена — это чувствовалось во всём: в продавленном сиденье, в запахе кожи с плесенью, в том, как эфирный двигатель кашлял на холостых, словно жаловался на судьбу. Кристалл в двигателе был явно из дешёвых — из тех, что добывают на мелких Разломах и продают перекупщикам за гроши.

Я смотрел в залитое дождём стекло и думал.

Город снаружи был уродливым. Не тем красивым уродством, которое умеют делать художники, а настоящим — без умысла и стыда. Колонны имперского ампира торчали рядом с проржавевшими трубами теплотрасс. Над головой, между шпилями, медленно ползли дирижабли с гербами торговых домов — неоновые вывески на их бортах отражались в лужах кривыми красными полосами. Магия и железо срослись здесь намертво, как кость, неправильно сросшаяся после перелома. Работает — и ладно.

— Хвоста нет, — хрипло бросил Степан, не отрываясь от дороги. Он уже третий раз проверял зеркало. — Крюк дал через Литейный, потом через набережную. Чисто.

— Они и не погонятся, — сказал я. — Пока.

Степан покосился на меня в зеркало.

— Убийца был из Безликих, или как у вас тут называют людей с эфирным оружием? — я говорил ровно, как говорят о погоде. — Когда наёмник не выходит на связь, заказчик не бросается в погоню. Он ждёт. Перебирает варианты. Думает, что что-то пошло не так на его стороне — скрытая охрана, случайный свидетель, утечка. Им нужно время, чтобы понять, что произошло.

Молчание.

— Вы раньше так не говорили, Михаил Александрович, — произнёс Степан осторожно, будто боялся спугнуть.

— Раньше многое было по-другому.

Я повернул голову. В отражении фонарей его глаза в зеркале выглядели настороженными — почти испуганными. Он видел перед собой Михаила. Того же парня, которого знал семнадцать лет. Те же черты лица, те же руки, та же одежда. Но что-то в осанке, в голосе, в том, как я держал молчание, — что-то было не так. Хищник смотрел из знакомой оболочки, и старый гвардеец это чуял.

— Как прикажете, господин, — глухо отозвался он и больше не спрашивал.

— Введи меня в курс. Коротко, по существу. Что реально осталось у рода?

Степан помолчал секунду. Потом заговорил — без вступлений, сухо, как человек, которому давно неловко за правду, которую он вынужден говорить.

— После гибели вашего батюшки в Разломе пятого ранга — всё покатилось. Совет кланов признал это производственным риском. Никакой компенсации. Заводы в Туле ушли за долги. Права на добычу в Сибири перехватили Демидовы — воспользовались моментом, пока некому было отстаивать контракты. Осталось поместье на окраине, две квартиры в центре, обе заложены. И доля в одной фармацевтической мануфактуре — дивиденды с неё едва покрывают налоги.

— Люди?

— Разошлись. Когда стало ясно, что вы не можете пробудить родовой дар, а Илья Николаевич отказался от регентства, гвардейцы расторгли контракты один за другим. Со мной осталось двое слуг. Больше никого.

Я кивнул.

— Арсений?

Степан поморщился — едва заметно, но я увидел.

— Пробудил дар льда, вторая ступень. Сейчас в академии на хорошем счету. Говорят, Илья Николаевич готовит прошение — хочет добиться лишения вас статуса прямого наследника через Императора. Основание — духовная несостоятельность.

Духовная несостоятельность. Красивые слова для того, чтобы объяснить, почему один человек отравлял другого годами.

— Значит, мы на дне, — сказал я.

— Так и есть, ваша милость.

— Хорошо.

Степан снова покосился в зеркало — не понимал, что тут хорошего.

Я не стал объяснять. Дно — это единственное место, где тебе некуда падать дальше. Где можно наконец встать.

* * *

Аллея к поместью была тёмной и узкой. Вековые ели смыкались над дорогой, фары едва пробивали зелёную стену. Колёса хрустели по разбитому гравию. Ворота встретили нас ржавчиной — герб Волковых на коваными решётках был едва различим под рыжими разводами. Магический привод сгорел, Степан вышел под дождь и отодвинул тяжёлые створки вручную, упираясь плечом.

Особняк стоял в темноте.

Три этажа тёмного камня, никакой лепнины и украшений — только прямые линии, толстые стены, маленькие окна. Его строили люди, которые понимали, что такое осада. Когда-то это было разумно. Сейчас просто выглядело как надгробие.

Мы вошли в холл. Пахло старой пылью и чем-то затхлым — запахом помещений, где давно никто не живёт по-настоящему. Степан щёлкнул выключателем. Под потолком мигнула и нехотя загорелась одна лампа — тусклая, едва живая. Магические контуры поместья почти исчерпали ресурс. Ещё месяц — и станет совсем темно.

Адреналин отпускал. Я почувствовал это сразу — сначала в ногах, потом во всём теле разом. Стена сделалась нужна.

— Наверх, — сказал я коротко.

— И поесть принести?

— Да. Всё равно что.

Комната оказалась почти пустой — кровать, стол, стул. Никаких лишних вещей. Михаил жил так, будто сам не верил, что останется надолго. Я лёг прямо в одежде, закрыл глаза и постарался отдышаться.

То, что я сделал в больнице — выброс Давления Пустоты — было ставкой без запасного хода. В прошлом мире я мог давить армии самим фактом присутствия. Но это тело не умело держать такую нагрузку. Та единственная капля очищенной энергии, которую я с таким трудом вырвал у яда, — ушла целиком. На то, чтобы сломать одного человека.

Резервуар был пуст.

Я погрузился в себя. Картина была нехорошей. Духовные каналы Михаила напоминали пересохшее русло после половодья — берега обрушены, русло забито илом, и непонятно, была ли здесь вообще вода когда-нибудь. Узел у печени, который я с таким трудом «перепрошил», держался — но без притока энергии долго не протянет. Схлопнется. И тогда — назад к нулю.

Академия Небесного Горизонта стояла на Васильевском острове — как памятник чьей-то непомерной уверенности в том, что величие должно быть видно издалека.

Степан рассказывал о ней долго, обстоятельно, за двумя кружками чая. Я слушал, не перебивая. Старик говорил о ней так, как говорят о месте, куда сами никогда не попадут, но которое стоит у горизонта всей жизни — далёкое, недоступное, важное. Для него академия была частью мира, где живут другие люди. Лучшие. Или те, кто считает себя лучшими.

Формально — государственное учебное заведение. Семь факультетов: Боевой, Алхимический, Артефакторный, Разведывательный, Медицинский, Правовой и Дипломатический. Обучение — шесть лет. Поступление — по результатам испытаний, но с весомой поправкой на происхождение, потому что «поправка на происхождение» в Империи означала, что сын графа мог проходить вступительный ритуал с фонарём под глазом и всё равно пройти, а талантливый мальчик из торгового дома с жёлтым дымом из ушей получал третий уровень и шёл на Алхимический, где платили меньше.

Арсений Волков поступил туда два года назад. Дар льда, вторая ступень. Боевой факультет. Хорошие оценки, хорошие связи, хорошие перспективы. Всё у него было хорошее.

Я поступил туда три года назад — и не закрыл ни одного обязательного зачёта. В документах это выглядело как академическая задолженность. На деле — как ещё одна строчка в длинном списке позоров рода.

Ректор Соколов, по словам Степана, был человеком сложным. Из старой имперской школы — такие ценят форму выше содержания и способны закрыть глаза на что угодно, если это завёрнуто в нужные слова и сопровождается нужной печатью. Он несколько раз присылал в поместье бумаги о возможном отчислении — Михаил их не открывал.

Я открыл.

Среди них нашлось и другое письмо — более раннее, без официального бланка, написанное от руки. Соколов сообщал, что «при определённых обстоятельствах» и «с учётом особого положения рода» академия готова рассмотреть индивидуальный учебный план. Это было похоже на протянутую руку. Или на наживку — зависело от того, что понимать под «особыми обстоятельствами».

Утром я написал ему ответ. Коротко, без лишних слов. Сообщил, что здоров, намерен продолжить обучение и прошу назначить встречу.

Ответ пришёл к полудню. Завтра, десять утра.

Значит — завтра.

* * *

Я провёл остаток дня в подвале.

Не из желания прятаться — просто подвал оказался единственным местом в поместье, где было достаточно пространства и почти не было посторонних запахов. Степан принёс туда старый соломенный тюфяк, пару свечей и больше не беспокоил. Умный старик.

Клинок лежал рядом, завёрнутый в холстину. Я не спешил его разворачивать. Сначала — дела более насущные.