Читаем Двадцатый молескин онлайн бесплатно

Когда-то человека искушала плоть, теперь его искушает разум. Повторяю фразу Кестлера раз за разом, выталкивая языком в темноту пульсирующий воздух. Что я узнала, что извлекла скальпелем из трупа прошлого? Был ли мой опыт дерзок? Трепетала я под взглядами мужчин, заставляла их ненавидеть и желать одним жестом и словом? Поняла ли, почему единственный идол проник сквозь реальность и отозвался внутри сладостным эхом, а другие не смогли? Память сбивчива, губы подводят, уставшие связки не готовы озвучить историю, как она есть – но правда, самообман и слезы законспектированы на смятых листках молескина.

Над Москвой в аквамариновых проблесках неба и пронзительном речном ветре сквозило приближение весны. Кремовые стены старомосковских построек нежно светились, отражая робкое солнце. Аскетичные вывески магазинов напоминали о годах самоотверженной работы голодных советских художников. Каменная мостовая с ледяной каймой вокруг камней норовила сбить с ног девушку в блестящем кожаном пальто и пластмассово-голубых кедах, торопливо шагающую по мостовой и поминутно поглядывающую на экран телефона. Ее нельзя было назвать беспрекословно красивой, но мужчины, проходящие мимо, пристально вглядывались в мятежные серо-голубые глаза под черными ресницами и оборачивались, следя, как ее тонкая фигура огибает небрежно припаркованные машины.

Майе две недели назад исполнилось двадцать. Ее считали strannoi, но в отместку она испытывала – и убеждалась в существовании – силы своего насмешливого взгляда и удивленного движения бровей на белоснежном лбу, модной мальчишеской худобы тела и нарочито простой одежды, подчеркивавшей стремительные движения. Знала, но никогда не стремилась использовать власть над мужчинами. Их внимание было для нее данностью, приятным развлечением после напряженного просмотра фильмов и чтения книг в отчаянном стремлении понять мир, заработать денег, войти в историю. «Хорошо, что внешность есть, и ОК», – думала Майя, открыто смеясь над напыщенными и неловкими комплиментами poklonnikov.

Она никогда не любила – это теперь только можно понять, после сожжения до костей, промозглого отчаяния, обглодавшего кости, – она никогда не любила раньше. Но в детстве было несколько мужчин, оставивших метку, надрез, поцелуй на обнаженном сердце между розовыми, дрожащими легкими.

Весеннее солнце ворвалось в центральное кафе сквозь высокие прозрачные окна. Напротив Майи сидел незнакомый мужчина. Высокий, черные волосы с проседью, тонкий еврейский нос, темный ироничный взгляд. Вытянул стройные ноги в серых брюках, рядом с чашкой кофе лежат айфон и The Moscow Times. Тонкие, длинные пальцы нервно постукивают по газете, вбивая печатную пыль в английский шрифт.

Взглянув первый раз ему в лицо, Майя растерялась. Он слишком красивый, вызывающе elegantniy для случайной встречи двух блогеров. Села на краешек стула, чувствуя неловкость за ярко-голубые джинсы и детскую футболку, спрятала под стол розовую сумку с японскими фразами. Пытаясь уверенно улыбнуться, разжала зубы и спросила:

– Почему Moscow Times?

Он пожал плечами, и, спокойно блеснув глазами, улыбнулся:

– Больше ничего не было.

– Они неплохо пишут, – произнесла она с запинкой, завороженно смотря на его нервные пальцы.

– Да нет, плохо. Все авторы живут в России.

– А мы читаем их на уроках английского… – она улыбнулась, глядя на него исподлобья. – Видимо, зря читаем… Я учусь в МГУ.

– Даа? – заинтересованно протянул он, вглядываясь в девушку темным взглядом. – И как там?

Спотыкаясь на каждой точке и запятой, преодолевая себя и обретая уверенность в его заинтересованном взгляде, она рассказывала об учебе. Прислушивалась к вибрациям, нараставшим в животе. Шутила и медленно пила жасминовый чай, обжигавший язык. Он жадно глотал свежевыжатый апельсиновый сок стакан за стаканом (подносили услужливо) и внимательно слушал, как будто в одной из фраз должен был прозвучать приговор. Перешли на амбициозные планы Майи, он лишь улыбался и переспрашивал. Определенно есть деньги. Очень скрытный. Не пытается произвести впечатление. Интересно проверить, насколько она ему понравится. Завладеть его уверенностью в себе, подчинить волю. Было бы прекрасно. «R u serious?» – спросила себя иронично.

Полтора часа пронеслись, как ускоренная съемка. Наверняка звук в кафе отключили, прикрепив Илье микрофон на лацкан пиджака. Вышли на улицу, внезапно знакомые не только по аватарам. Первые снежинки упали на ее лицо и на элегантное серое пальто мужчины.

– До встречи, – уверенно сказал он и улыбнулся, смахнув снег с воротника. Направился в сторону черного полированного внедорожника.

Не веря удаче, Майя шла в сторону метро, наступая супергеройскими кроссовками на свежий снег. Случайные прохожие, врезаясь в нее сумками и фалдами пальто, возмущенно оглядывались и бормотали злое. Из подземки тянуло домашним запахом стройки и масла для шпал, под рукой скользили гладкие и грязные, теплые резиновые перила. Через час получила смс: «Завтра нам надо срочно снова встретиться!». Улыбнулась, с любопытством предчувствуя и не подозревая ни минуты о том, что.

Живя с года в большом городе, Майя чувствовала себя спокойнее среди вишневых садов и темных аллей. В них не разрывались гранатами визг тетки и тихий шепот медленно умиравшего дяди, лесть школьных учителей, помнивших его должность, и лай домашнего пса.

Ей рано нравились мужчины – не задевая глубин detskoi души, но да. В пять лет, влюбившись в черноволосого мальчика, окруженного двумя поклонницами, как телохранителями, она следила за ним издалека, и жестоко, и публично смеялась над теми, кто пытался принести ему детские случайные подарки.

В зале с накрененным потолком и обесцвеченным линолеумом стояли сорок раскладушек с дешевым, расползавшимся под пальцами бельем, которое дети регулярно мочили. В углу дремала над сканвордами толстая сварливая женщина в халате и очках, учившая складывать яблоки и беспрекословно пить кисель с комками крахмала. Она ненавидела детей и писала стихи.

Второй день подряд рядом с раскладушкой Майи клали главного хулигана детского сада с нахальными черными глазами. Смущаясь, договорившись полунамеками, порочно странно, они по очереди забирались друг к другу под одеяло. Темно, страшно, пахнет землей от босых ног и мазью на ссадине. Майя приближается на ощупь и целует что-то мягкое между его худых ног. Судорожно отпрянула, быстрее выползает обратно.

Жестами: твоя очередь. Ждет – долго и мучительно. Мальчик боится и медлит, выбирает момент. Майя оглядывается вокруг – они в центре, но под чужими простынями ни движения. Глыба в углу наклонилась над столом, еле двигает руками. Внезапно рывок, и Майя чувствует жар его губ между ног. Поцеловал. Она шепчет под простыню: «Еще! Давай!» Он касается повторно, неумело и робко.

Внезапно в углу зашевелилась надзирательница, Майя в панике сжимает голову ногами и сразу, поняв ошибку, отпускает. Хулиган рывком выползает из-под одеяла и замирает, отвернувшись, на боку. Майя не спускает испуганных глаз с воспитательницы. Та колышется, нависает, хватает одеяло за уголок и одним движением сбрасывает:

– Что у тебя? Почему не спишь! Спать быстро, что я сказала! – комкает и бросает одеяло на мгновенно замерзшие ноги, затем величественно удаляется.

– Хо-хорошо, – предчувствие повторения преодолевает страх.

По вечерам, до прихода родителей, толпе узников демонстрировали советские мультфильмы. Полукругом стояли деревянные, раскрашенные под хохлому стульчики. В центр залы выкатили черный айсберг – фонивший телевизор. Заставили ждать пятнадцать минут под сбивчивую игру воспитателя на фортепиано. Полагалось петь. Дети пели. Майя не сводила глаз с экрана, на котором расцветали картинки.

Вот замолчала последняя нота, Валя утомилась тянуть за нос Сашу, воспитательница Башмакова отвлеклась от сплетен об охраннике Рязанцове, погасли торопливо три лампочки старосоветского накаливания. Nachinalos'. Задергалась картинка. Зарябил звук, с усилием захватывая пространство от Бербанка до Москвы, и проявился африканский король. Симба родился, Муфаса умер, Скар узурпировал, Тимон и Пумба танцуют и едят жуков, Симба король, и замыкается круг жизни. Неизведанные звуки, поэтичные герои! Майя застыла на месте, наблюдая в который раз гальванически оживлявшие кадры. Не замечает, что надо выйти с воспитательницей в туалет. Не замечает, что пора, и через секунду тело победит сознание. Желая отсрочить хоть на миг потерю, ерзает на стуле, коленки трутся друг о друга, юбка съезжает набок. Симба-победитель огласил победным рыком долину прайда, и неудержимыми ручьями хлынула из Майи вода, заливая колготки девочки-соседки, старый линолеум, стулья и брошенный на пол конфетный фантик.

Под крик детей загорелся свет, комкая, свертывая излучение телеэкрана, разъяренный вопль воспитателя пронизал помещение. Кто-то продирается сквозь ряды и хватает Майю за запястье, стиснув кость до кровоподтеков, встряхивает и тащит прочь. Незнакомые слова на «х» и «б» скандируют, как образовательные слоганы. Взлохмаченная уборщица Лида вылетела с ведром и тряпкой из подсобного помещения, и отчаяние, стыд, возмущение, уксусное желание спрятаться и соленое как кровь – побить усмехнувшихся – погибают в извилинах памяти. На нее в упор смотрел, недоверчиво, странно – тот самый мальчик.

Майя проживала на отданной советским труженикам площади с теткой и ее вторым мужем, не зная, даже после сотен вопросов и угроз, кто ее настоящие родители. Арина Владимировна, названная в честь няни Пушкина, родилась в Сибири, но никогда не рассказывала, что произошло в глухой деревне, из которой она вывезла Майю через 5 месяцев после рождения. Арина всегда ходила в платке, высокая, угловатая, похожая на деревянную статую. Воспитание пятиклассников в соседней школе, концерты классической музыки в консерватории и воскресные службы были главными ее развлечениями. Муж Арины Сергей, жизнерадостный пятидесятилетний коммунист, энтузиаст и фанат советских самолетов, владел внушительной технической библиотекой и душами двух аспирантов в МАИ.

Сергей и Арина муштровали Майю каждый по-своему, поднимая ночью с лекциями тайком друг от друга, стараясь вырастить из нее лучшего представителя старого мира в распадающейся по частям российской действительности. Контроль был невыносим и шизофреничен. В три года Майю отдали в кружок рисования, в четыре – на балет, в пять – играть на фортепиано и отрабатывать балетные па в доме культуры на другом конце Москвы, в шесть – в клуб подготовки одаренных детей к школе, а в семь она поступила без экзаменов в одну из лучших гимназий города, прочитав наизусть поэму Некрасова «Мороз, Красный нос». Ребенка не забывали хвалить, хвалили даже чересчур, когда череда исступленных занятий приносила первые плоды. Повезло, что Майе хватало способностей; говорили – редких способностей, но тетка с мужем никогда не верили и записывались на всякий случай к лучшим психотерапевтам города, отложив несколько тысяч с последней скудной зарплаты.

Миша ходил на таэквондо и скромно, но гордо демонстрировал боевые приемы перед толпой одноклассников. Он лидировал на стороне силы. Майя возглавляла группировку умников, готовых ответить на любой вопрос учителя. Непримиримые противники.

Майя с Мишей даже не разговаривали. Терлись рядом, соревновались, кто быстрее сбежит с горки, кто сколько съел на завтрак жвачек Love is, кого выберут представителем класса. Майя побеждала neizmenno – и мстительно напоминала об этом Мише. Не переставая по ночам представлять, как он дерется на перемене с пацанами, а она проходит рядом, в красивом розовом платье, он оборачивается и понимает, что любит только ее, а потом прижимает к стене и делает что-то – Майя не знала, что делают мальчики, и мечта в финале прискорбно комкалась.

Незаметно наступила зима, рубленые углы школьного здания посерели от грязного снега. Арина на Новый год подарила белое платье ангела (с которого Майя тайком отодрала перья и блестящие камешки, из-за чего лишилась десертов на месяц вперед) и бусы цвета сангрии. Бусы нагревались от шеи и становились совсем ручными. Тянулся резиной очередной томительный вечер перед новым утром с Мишей (скорее в shkolu!), предки тихо ели рядом, позвякивая ножами о сервиз из массивного дубового буфета.

– Миша… – начал смело Сергей, – помнишь его?

– Конечно, да, – подняла взгляд Майя.

– Его родителей… убили вчера, – в черной, черной комнате повисла тишина. – На их даче был пожар, слышали выстрелы… Миша в порядке, его увезут завтра в Америку. Мы подумали, надо тебе сказать.

– Что? Что вы сказали? – информация не просачивалась сквозь нарядное платье, надетое для примерки.

– Миша завтра не придет в школу.

Майя не верила. В толпе одногруппников – следующий день наступил так быстро – она пыталась разглядеть его лицо, тренированную спину, взлетавшие вверх кулаки, но не было ничего – класс, многолюдный и шумный, полный жизни и интриг, снова опустел.

Майя с Ариной и Сергеем шагали по заснеженному тротуару, стараясь не наступать на ядовитые соляные проталины. Майя увлеченно рассказывала задачу – продиктовал репетитор по математике, а она разгадала за тридцать две секунды.

– Смотрите. Некто нанялся на фабрику за 312 руб. в год. Через 3 года 4 месяца он получил 900 руб. деньгами и 35 аршин сукна. Почем сукно?.. Ну что, как думаете, какой ответ?

На заднем плане грозный сосед на жигулях сигналил мусоровозу. Сергей потупил взгляд. Тетка быстро шла вперед. Никто не отвечал. Странненько.

– Ну так что, какой ответ? Скажите! – она чуть не подпрыгивала от нетерпения, вызывая на щеках быстрый румянец.

– Чертовщина это, а не задача, – раздраженно произнесла Арина. – В наше-то время уровень образования был выше, в десятки раз!

– Да, но ответ? – растерянно произнесла Майя, вглядываясь в лица спутников. И поняла вдруг, что не знают они ответа. Не знают. Точно? Значит, она умнее, намного умнее этих старых сутулых людей. За что же их любить, за что уважать?

Пораженная, сбитая с толку, охваченная смутно пробивающимся презрением, она споткнулась и упала навзничь. Быстро поднялась, не замечая боли в разбитых локтях и правой коленке, обогнала закутанные фигуры и зашла в смрадную темноту поезда. В лифте тускло мигает лампа. Спрятала лицо в шарфе.