Читаем Речь Матрены Присяжнюк в Киевском Военно-Окружном суде 19-го июля 1908 года онлайн бесплатно

Матрена Присяжнюк (Раиса) привлекалась по делу группы анархистов-индивидуалистов, обвинявшихся в нападении на погребищенский сахарный завод, в убийстве хулигана-священника и в покушении на убийство погребищенского пристава Балицкого.

Дело это слушалось в Киевском Военно-Окружном суде 16—20 июля 1908 года. После 14 часового совещания Раиса была приговорена к смертной казни.

Из других товарищей, привлекавшихся по этому делу, одни крестьянин был оправдай, Р. Рабинович была приговорена к 8 мес. крепости, Вишневский и другой товарищ, еврей-рабочий — к 8 г. каторги каждый и двое крестьян — к смертной казни.

После прочтения приговора, младшая сестра Раисы, находившаяся с матерью в зале суда, поднялась и крикнула: „Рая! Мы любим тебя не только как сестру, но и как человека и будем мстить за тебя. Я же умру не иначе, чем и ты“.

С 20 июля по 20 сентября Раиса сидела в Киевской Лукьяновской тюрьме, ожидая приведения приговора в исполнение. Все это время она упорно твердила, что не пойдет на казнь и просила у товарищей, находившихся на свободе, яду. Два раза пытались передать ей просимое, но оба раза безуспешно. Рая потеряла было всякую надежду на успех, как в ночь на 21 сентября, тов Эдгар Хорн, сидевший по делу киевской группы а.-к., передал ей через стену яд (цианистый калий). В ту же ночь, ровно в 12 часов, она приняла яд, не желая отдаться живой в руки палачам.

За передачу яда Хорн был привлечен к ответственности и судился Киевским Окружным Су-дом, с участием присяжных заседателей, которые, после минутного совещания, вынесли ему оправдательный вердикт.

Когда на суде Раисе было предоставлено последнее слово, она сказала следующее:

„Я долго молчала... я молчала все время моего ареста, теперь я буду говорить. Говорить-ли о причинах моего молчания? Причин так много. Что было говорить, кому говорить? Я ценю правду, я ее только говорю. Ни слова лжи в своей жизни, короткой, правда, я не сказала. А говорить правду... перед кем? Кому ее говорить, — тем-ли, которые погрязли во лжи? Нет, они никогда не узнают правды, нет, они ее не любят и я им не скажу. Они и судят, и карают, и никогда, никогда не обнаруживают правды. Они никогда не знают, за что они наказывают. Сколько невинных жертв в могилу ушли... Так почему-же не говорят правды им? Скажи правду, — и за правду осудят, за правду повесят. И перед ними ложь, все ложь, и ложно они судят. Но я не скажу правды и не запятнаю себя ложью. Я буду молчать. Вы схватили меня, и я в ваших руках, так судите же по тем данным, которые вы способны обнаружить. Я не буду помогать вам судить себя. Ваш суд мне не нужен, он не существует для меня. Я знаю, что все у вас построено на лжи. Я не верю в правосудие вашего суда. Мне не нужен никакой суд. За свои поступки я ответственна только перед собою и никто, никто не имеет права меня судить. Вы взяли себе это право, но я его за вами не признаю. Я сама только могу судить себя. Я отказалась от защиты — она мне не нужна. Перед кем меня будут защищать и кто? Они верят в правосудие суда, а я не только не верю в него, но я отрицаю всякий суд над человеком и не могу уполномочить защищать себя, когда мне так ясна моя невинность. Дайте только возможность свободно развиваться каждому человеку, не стойте на пути этого развития, и его не придется судить. Он сам будет стоять на страже своих поступков. Ведь только сам человек может вылезть из грязи или пойти в нее... Вы судите... Следует наказание... Скажите к чему привели эти наказания? Уменьшились ли эти, так называемые преступления? Нет. Их число только возросло и оно будет расти. Они будут до тех пор, пока за них не перестанут наказывать, пока за поступки человека никто не посмеет его наказать, кроме него самого.

Я не скажу ничего в свое оправдание... Я — преступница в ваших глазах, я — преступница перед теми законами, которые теперь господствуют в России. Не стану говорить о том, насколько зверски эти законы, насколько стеснили они свободное развитие личности человека, сколько вогнали они в могилу людей, которые должны были жить, которые нужны были для жизни, для воплощения в нее справедливости и истины, для осуществления возможности свободно и всесторонне развиваться каждому отдельному индивиду. Я скажу только, что даже носители этого закона не поступают согласно с ним, не считают святым того, что хотят заставить миллионы других признать святым. Везде и повсюду представители этого закона сами его топчут ногами, если это необходимо для осуществления их узко-эгоистических целей. Они сами продают свою мнимую справедливость. За деньги все у них можно купить. И их закон и их самих. Все продается и покупается: самое дорогое, самое святое! Но в том-то и суть, что они сами знают, что не свято то, что они заставляют других признать святым. Они наказывают за нарушение святости закона, а сами нарушают его на каждой шагу и... удивительное дело: их никто не наказывает; а когда им нужны деньги на приобретение имущества, на разврат, на роскошную жизнь, тогда для этой цели можно топтать ногами закон, можно его продавать. Торгуют законом и этим живут торговцы, и их никто за это не наказывает. Они потеряли совесть в безумном разврате, они в нем потеряли все человеческое, и если оно иногда проявляется в других, то вся их энергия направляется в ту сторону и они пересекают очеловечение искалеченных буржуазной моралью, порабощенных, задыхающихся в грязи миллионов. Всему ложному они находят оправдание в своих законах, а все, что искренно, что выливается из глубины души человека, они пресекают, стараются упразднить.

Для достижения своей цели — они не разбираются в средствах, они в тюрьмах и на каторге мучают тех, кто теоретически проводил в жизнь необходимость свержения гнета и освобождения личности из под всякого рабства (как физического так и морального); казнят и убивают тех, кто пытается осуществить свою идею.

Я — анархистка-индивидуалистка. Мой идеал — свободное развитие личности человека, в самом широком смысле этого слова, свержение рабства во всех его видах. Мой индивидуализм не выражен в теории, он присущ мне, моей натуре, как оригиналу. Многие факторы действовали и способствовали тому, что моя натура сложилась так, а не иначе. Самой природой во мне заложены свойства индивидуализма и анархизма. Опытный психолог мог бы предсказать это прежде развития моей натуры.

Вышла я из бедной крестьянской семьи, в 12 лет лишилась отца. И с ним жилось не легко — голод, нищета, холод... а после него и подавно. В моей памяти ярко рисуются дни жизни после смерти отца: „мама, кушать“, говорит меньшая сестра. „И я хочу“, спешит заявить еще меньшая... „Девочки, нет хлеба... что мне дать вам, что я вам дам?“ И она ломает руки... По ее измученному морщинистому лицу текут слезы... „Мама, не плачь, — утешала я, — скоро я выучусь, буду деньги зарабатывать, и мы не будем голодными“. Но порой, как-то невольно, и у меня вырывалось из груди: „мама, я так голодна“... И это слова были довершением всего. Я видела ее страдания, они проскальзывали в каждой черточке ее лица. И я смотрела на окружающее — везде тот же голод, те же стоны, та же бедность... во всей деревне. И только несколько кулаков жили безбедно. „Они живут тем, что не живут другие“, еще тогда заметила я — и я бежала к Богу, я тогда еще верила в него. Я говорила ему, что он не должен позволять таких страданий, что он не должен молча смотреть на счастливую жизнь одних и нищету других, — и я верила, что он воплотит в жизнь справедливость, и я ему молилась. Но... я ждала, а нищета росла. Порой я сердилась на медлительность Божью. Как можно медлить, когда так нужно скорее упразднить нищету. Я верила наивно, с чисто детской душой верила, что он одним словом может все сделать хорошо, все изменить, и я ждала. А он не делал. Я ему молилась и сколько я ни молилась, он ничего для меня не сделал. А я так молилась, что на лбу знаки были. А между тем, когда он молча созерцая ужасы и стоны людей, беспощадное издевательство, когда он молча наблюдая затем, как его именем душили людей, гнали в могилу, у меня мысль работала все дальше и дальше.

Я видела, что буржуазная мораль и существующие законы так искалечили людей, что у них нет ничего своего, что все у них официально-холодное, чисто коммерческое. Из всего люди хотят извлечь выгоду и для этой цели торгуют всем, что у них есть — и собой, и своими чувствами, и верой, и законом.

Я все видела, и Бог все видел (так думала я тогда). И вот у меня закралось сомнение, всесилен ли Бог, когда он так спокойно смотрит на издевательства, на извращенность, и... его именем торгуют, а он смотрит и молчит. Он должен быть горд и самолюбив, а раз этого у него нет, раз он не защищает своего достоинства, то это не значит, что он не хочет (все так ужасно, что невозможно не хотеть изменения), а что он не может, что он бессилен, что либо сделать, что даже я сильнее, потому что мое „хочу“ я проявляю, а проявления его „хочу“ я не видела. Но... Бог не может быть бессилен, значит его нет совершенно. Вот тут то, на этом месте поколебалась у меня вера и на этом месте рухнула. Если он — „справедливость“, если он — „любовь“, то как может он молча смотреть на окружающее? Во мне долго происходила внутренняя борьба. Но скоро я рассталась с тем, во что верила.

Кругом стоны, страданья, кровь... кровь... я видела, как льется кровь, человеческая кровь... на моих глазах тысячи умирали преждевременно от нищеты: голод вырыл для них могилу...

Я училась. С трудом удалось поступить в учительскую школу. Я хотела быть учительницей; эта мысль запала мне еще на скамье двухклассной школы, когда мне было лет 14. Я видела своих учителей, я присматривалась к их отношению к детям. Меня не любили... Я хорошо училась, но моих способностей учителя не стремились развивать. Их халатное отношение к делу и коробило, и возмущало меня. Все их стремление было направлено в другую сторону: выдрессировать учеников так, чтобы они в глазах начальства были тихими, покорными овечками. Меня им трудно было втиснуть в эти рамки, и они не любили меня. Я это чувствовала и понимала, почему они меня не любят. И здесь играли роль деньги и положение. За деньги ставили пятерки, к богатым относились иначе, чем к нам. И вот у меня начало проявляться странное желание быть учительницей. Быть такой учительницей, чтобы не считаться с постановлениями начальства, чтобы учить детей, чтобы давать их юным сердцам то хорошее, чего им не давала семья и окружающие условия. „Но как, как продолжать образование?“ стал предо мной вопрос. Не буду говорить, с каким трудом мне удалось поступить в Ржищевскую школу при монастыре. После долгих мытарств, меня приняли и зачислили на 2 года жизни при монастыре. Я еще верила, но... я верила только в Бога, потому что сейчас же предо мною раскрылась ужасная картина лицемерия монахинь. Я видела их жизнь и ужаснулась: она была безобразна, она вызывала отвращение!

Была война с Японией. Кровь и кровь... Я скоро покончила с верой в Бога. Я не считалась с тем, как на это посмотрят окружающие. Они мне были чужды. Между нами не было близкой родственной связи. Я задыхалась в окружающей пустоте. Оставив веру в мнимого Бога, я твердо верила в силу свою, в силу каждой отдельной личности; я верила, что эти отдельные сильные личности пересоздадут мир, что они уничтожат нищету, голод и рабство. Я верила в себя. Мне страшной казалась эта пустая, животная жизнь окружающих, и я стремилась к духовной жизни. Я искала — чем жить духовно. И я находила эту жизнь в книгах, среди природы, на лоне которой я выросла. Я готовилась к учительству; я готовилась добросовестно, но мне это трудно давалось, вследствие недостатка книг, а только в них я могла найти то, что нужно было. Я не встречала ни одного лица, которое дало бы пищу моему внутреннему миру — и я бежала от людей, я сторонилась их, я не хотела их знать, чтобы не заглушить своим презрением к пустоте и нехорошему того хорошего, что от времени до времени проблескивало в них.

Потом я учительствовала. Недолго продержалась — 6 месяцев. Меня уволили. Я любила „своих“ детей, и они это чувствовали. Перед моими глазами раскрывались детские миры с богатыми задатками, и мне отчаянно тяжело было за невозможность развить то, что в них было. За 6 месяцев немного можно было успеть, но... но многое увидела за это время.

Я увидела существующий строй во всем его безобразии. Я увидела его стремление заглушить все хорошее и сделать людей машинами, втиснуть их в рамки закона и мнимой святости. Я видела, как падали в бою за ниспровержение этого строя, и я была в рядах этих. Я чувствовала. Я чувствовала, что порабощение только тогда вырвется с корнем, когда уничтожена будет всякая форма государства, когда будет царствовать ничем не ограниченная свобода личности, когда никто не будет стоять на пути внутреннего развития мира, человека. Принципы анархизма заложены во мне самой природой и я узнала о существовании теории анархизма только после того, как меня лишили места. Я не встречала анархистов, и знакомилась с анархизмом только по книгам. В каждом слове я видела себя, я чувствовала, что в анархизм воплощена я сама, что таи пишущий словно мои мысли позаимствовал. И я уже твердо стояла на ногах.