Читаем Партизаны-казахстанцы онлайн бесплатно

Перед отправкой на фронт мы обучали новобранца военному делу. С самого утра и до поздней ночи на плацу только и было слышно: «— Раз, два, три! Сомкнув ряды! Коли!»

Я иду по казарме. Ребята у меня бравые, хотя и разные по возрасту, по характеру. Под большим вязом проводит занятие со своим взводом младший лейтенант Петренко. Смуглолицый, с темными застенчивыми глазами, он скорее похож на азиата, чем на русского. Шинель на узких плечах сидит чуточку угловато, и сам он чем-то здорово смахивает на мальчишку. Может быть поэтому он держит себя с солдатами подчеркнуто строго особенно с молодыми. Увидев меня, Петренко — командует.

— Взвод, смирно! — и, путаясь в шинели спешит ко мне отдать рапорт.

Я принимаю рапорт, и вот уже Петренко со своим взводом приступает к непосредственному выполнению боевого задания. Необходимо взять высоту «Н».

— Вперед! — Его ребята в едином порыве устремляются на высоту. Солдаты падают. Колют штыками «противника», стреляют холостыми патронами.

«Бой» за высоту все разгорается. Солдаты схватилились друг с другом, катаются по земле, душат, режут воображаемого противника. Мимо меня, несмотря на тяжесть пулемета, легко и быстро пробежал рослый, широкоплечий солдат. Старый знакомый! Это Еремеев. Я с восхищением провожаю взглядом его ладно скроенную фигуру. Этот не подведет!

Вот уже месяц, как мы на передовой.

Фронт все еще казался чем-то нереальным. Но после первых же ожесточенных схваток с врагом, после первых жутких бомбежек фашистов, первых убитых друзей, война вросла в сознание как суровая жизненная необходимость. Как месть. Новобранцы дрались так же отчаянно, как и старые, видавшие виды, солдаты.

Смолкла перестрелка. Тишина часами дрожала в воздухе. Но тишина была обманчивой и коварной, каждую секунду враг мог обрушить на нас ураганный огонь.

На нашем участке фронта гитлеровцы подтягивали силы. Мы готовились к бою. По сведениям разведки и показаниям «языков», уже дважды менялись, откладывались сроки генерального вражеского наступления. В чем дело? Почему враг задерживается?

Был предрассветный час. Я проснулся от оглушительного грохота. Выбежал из блиндажа и на секунду, ослепленный, зажмурил глаза. Адское пламя. Ухают дальнобойки. Свист мин, вой снарядов, взрывы бомб. Казалось, земля не выдержит подобного артобстрела и расколется пополам. После двухчасовой, методичной, убийственной артподготовки гитлеровские головорезы пошли в наступление.

Мы окопались на высоте. Все ближе и ближе фашисты.

— Огонь! — скомандовал я. И врага захлестнул свинцовый ливень. Но гитлеровцы озверели. Все подступы к высоте завалены трупами. Десять раз враг бросался на штурм и, оставляя горы трупов, откатывался назад.

«Ни шагу назад! Не сдавать высоты!»— таков был приказ командования, и мы держались.

Пулеметы и автоматы строчили без передышки. Стволы накалились до предела. А фашисты все шли и шли, и казалось, не будет конца. Один за другим выбывали из строя, гибли наши товарищи, а гитлеровцы вырастали, как грибы после дождя. Кончались боеприпасы. Связь прервана. Ни один из связных, посланных мной за подкреплением, не вернулся. Надо было что-то предпринять.

Кого послать за помощью? Я вновь и вновь осматриваю наши поредевшие ряды. Совсем рядом, из-за камня, чуточку приподнимается знакомая, ладно скроенная фигура солдата.

— Еремеев!

— Я!

— Быстро в третий взвод, за помощью. Чтобы через двадцать минут быть здесь. Будь осторожен. Все рвы и траншеи под наблюдением врага.

— Есть!

Как говорил Ходжа Насреддин; «Ушел невидимкой под покровом дождя». Задача Еремеева была почти невыполнимая: под смертельным навесным огнем добраться до своих. «Ползком, только ползком», — стучали в мольбе наши сердца. Они боялись вместе с ним, ползущим в темноте под сплошным огнем через вражеские траншеи и заграждения. Всюду поджидает смерть! И только один союзник у солдата — его сноровка, смелость, счастливая звезда! Где он сейчас, наш Еремеев! Вернется ли?

Кровопролитный бой становился все ожесточеннее. Гитлеровцы, стремясь во что бы то ни стало взять высоту, вводили в бой все новые и новые силы.

Нас осталось совсем мало. Вот на наших глазах погибли еще два защитника и слева совсем замолчали наши автоматы.

Фашисты пошли во весь рост, и я в последний раз окинул взглядом искалеченную высоту, своих товарищей. На мгновение смолкли наши автоматы, и мы обменялись прощальными взглядами.

Нас всего семеро! Но мы будем биться до последнего вздоха, и пока жив хоть один из нас — высота будет нашей! Фашисты идут сомкнутыми рядами. Все ближе и ближе.

Как жаль, что наши не подоспели…

— Огонь!

Темноту прорезала зеленая ракета, и в ее ярком неровном свете мы увидели серые от страха лица гитлеровцев.

— Наши, честное слово, наши!

От мощного «ура!!!» колыхнулся воздух.

Третий взвод! Еремеев!

В панике побежали гитлеровцы.

Высота осталась за нами!

Наш батальон долгое время вел борьбу во вражеском тылу. В партизанской войне в наших рядах был и Еремеев. Он не раз показывал свою воинскую доблесть. В трудные дни партизанской жизни он был умелым, отважным разведчиком. О его партизанских подвигах надо написать рассказ, ибо тысячи, сотни тысяч таких, как солдат Еремеев, ковали нашу победу в Великой Отечественной войне.

Среди многотысячной, славной армии партизан был и наш земляк, солдат из Казахстана — Кирилл Еремеев!

Перевел К. Ахметов.

Я всегда волнуюсь, когда пишу о своем друге Наумете Кошекбаеве. Писать о друге трудно. Вот он сидит рядом со мной, человек крылатой души, простой, скромный, с темными, подернутыми грустью глазами. О многом говорят эти глаза, и конечно же, они не простят мне фальшивой ноты.

Мы с Науметом в гостях у моей сестры Рахили. Наши глаза прикованы к пустующему стулу. Мы с Науметом без слов понимаем друг друга — это место Исмагула, старшего брата Наумета. Как будто это было вчера. Вот он сидит с нами за этим столом, наш Исмагул, смуглый, широкоплечий с черно-огненными глазами. Я слышу его спокойный, ровный голос:

— Вы еще соколята, — говорил он, обращаясь к нам, — а я вот уже двадцать лет работаю учителем. Работу свою люблю, дети меня любят. Вот приду вечером домой, возьму домбру, — тонкие, удивительно тонкие пальцы Исмагула ласкают отполированное дерево, и… мелодия кюя, широкая, как степь, вольная, как ветер, рвется из под струн, захлестывает сердце и льется, льется.

Когда это было? Вчера? Сегодня? Двадцать лет назад… Война. Наумет с тоской и ненавистью смотрит на пустующий стул. Молчание было прервано появлением рослого, широкоплечего юноши с загорелым лицом и жгучими глазами. Наумет взволнованно обнял гостя и поцеловал его. Затем смущенно обратился ко мне:

— Это — Бахит, сын Исмагула. Когда Исмагул уезжал на фронт, он был совсем младенцем. А сейчас вон какой богатырь. Студент второго курса института физкультуры.

Бахит сел на пустующий стул. Сердце мое нервно забилось. Вылитый отец. Мы сидели молча, погруженные в свои думы, но все они, словно вороны, слетались к одному…

Война…

Первым неторопливо заговорил Наумет.

— Я вот все думаю, сколько лет уже пролетело, а прошлое всегда с нами… словно все это случилось вчера. Столько событий осталось навсегда в памяти. Вот ты часто просил меня рассказать о моей партизанской жизни. Попробую… Ты ничего пока не записывай, а если когда-нибудь надумаешь, то опиши все как было.

— Да ты не волнуйся, — успокоил я его, — я ведь и сам прошел по дорогам войны. Нам всем дорога правда.

— Видишь ли, тут есть еще одна трудность. — Наумет тяжело вздохнул. — Как-то неприятно рассказывать о себе. Я хоть лично и незнаком с Баурджаном Момышулы, но знаю его поговорку: «Не говори, что это сделал герой, а скажи, что это сделал народ». Эти слова очень метко характеризуют героику партизан. Партизан… как только услышу это знакомое слово, так словно что-то шевельнется в сердце. Снова вижу боевой строй, светлые лица товарищей. Мужчины, старики, женщины, подростки, люди всех возрастов и национальностей, мы собрались в один кулак. Всех нас объединяла вера в победу и ненависть к врагу.

Накануне войны наш артполк находился в шестидесяти километрах от Варшавы, под городом Замбров. Помню ночь 21 июня 1941 года. Я стоял на артполигоне у орудия. Ко мне подошел старший лейтенант Анисимов, с которым мы были в приятельских отношениях, и вместо приветствия протянул видавший виды пластмассовый портсигар. Воспользовавшись минутами отдыха, мы закурили. Я не отрываясь смотрел на далекий, дымчатый горизонт. Там, за горами, лесами, озерами, за тысячи километров отсюда — мой Казахстан. Интересно, как там?

Мои раздумья прервал удивленный возглас Анисимова.

— Ночь-то какая! Смотри, звезда падает. А ребята спят. В такие ночи только и мечтать. Грустишь, наверное, о своих степях. А я вот свое село вспомнил. Бывало, ночью сидишь у реки, кругом тишина. Иногда только лягушка заквакает или летучая мышь пролетит. А луна из-за камыша, как лебедь, выплывает, белая… покатится серебряным блюдцем. Красота…

Где-то вдалеке ударили зенитки. Ничего не подозревая, мы решили, что это проводится обычная учебная артподготовка. Но что это? Взвилась сирена. Тревога. Мы бросились к площади. Через двадцать минут мы уже были в пути. Алая полоса рассвета. Гул зениток не ослабевал. С восходом солнца прибыли в часть.

Самолеты со свастикой резали бледное небо, сбрасывали бомбы и снова взмывали вверх. Дрогнул воздух, застонала земля.

— К орудиям!

Так неожиданно на рассвете июньского дня началась война. К вечеру мы дошли до Витебска и с ходу вступили в бой. На следующий день одиннадцать раз меняли огневые позиции. С нами бок о бок сражались жители города. Каждый из нас молча делал свое дело.

С боями, медленно, пядь за пядью, мы отступали в глубь страны. Силы были неравны. К станции Лиазко подошли вконец измотанные, усталые и оказались в железном кольце врага. Наступило время испытаний. Молчаливые, суровые лица людей говорили об одном — что бы ни случилось, не сдадимся. В сердце каждого солдата крепло чувство ненависти к врагу, чувство мести.

Мы с Анисимовым возглавили небольшой отряд и несколько раз бросались на прорыв кольца, но безуспешно. И мало-помалу начали откатываться назад. Снаряды были на исходе. Враг все ближе и ближе. Что делать?

Было ясно, что с оставшейся горсточкой людей броситься сквозь плотное кольцо фашистов невозможно. А в тылу у нас дремучий белорусский лес. Великаны деревья шумят на ветру и как бы шепчут: «Идите к нам, мы вас укроем». Выбирать не приходится. Один за другим бежим в чащобу. Рядом со мной, чуть прихрамывая, осторожно ступает Мантибай Кыпшакбаев, совсем еще зеленый парень из Кзыл-Орды. Идти все труднее. Ноги вязнут, утопают в трясине. Лишь сейчас мы почувствовали, что такое нечеловеческая усталость. Шли долго. Глаза смыкались на ходу. Помню огромный, ветвистый дуб. Мы прислонились к нему и не заметили, как свинцовая тяжесть сна придавила нас к земле.

…Море. Бронза заката. Волны с белыми гривами, волны Каспия, нежное лицо матери. Мать шьет красное атласное одеяло.

— Вот шью тебе, чтоб не мерз ночами, — ласково, смотря на меня, говорит она.

— А я и правда мерзну, — в тон ей отвечаю я.

Наш разговор прерывает суровый голос отца: «Сын мой, твой предок Байболат — это вечная слава степей. Он был железным батыром Исатая Тайманова. Исколотый стрелами, изрубленный мечом, он не покинул вождя и дрался до конца. Твой дед Карбопе тоже был настоящим воином. Я в гражданскую бился с белогвардейцами, потом — с бандой. А тебе не стыдно быть неженкой, греться под теплым одеялом. Запомни, только идущий оставляет следы, только тот знает цену жизни, кто видел смерть. У тебя одна смерть и тысяча жизней. Помни, если задремлешь, можешь все проспать. Не спи, не спи!..»

Я приоткрыл веки. Вокруг великаны-деревья. Голос отца растворился в молчании леса. Рядом, чему-то по-детски улыбаясь, спит Мантибай. Гул канонады. Над головой зловещий рокот моторов. Этот рокот властно напомнил мне, что идет война.

Глубокой ночью мы подошли к избе старого лесника Николы. Здесь я встретился с Василием Шупахиным. В этом бородаче трудно было узнать вчерашнего стройного, всегда подтянутого инженера. Изменился и Федя Гринберг. Обычно шустрый, расторопный весельчак, он выплыл передо мной медлительно и важно.

— Э… э… земляк… ты с какого света вернулся? — радостно обнял он меня. — Ну, теперь тикай фашисты, казахстанцы на коне… — Федя был из Чимкента.

Подошли ребята. Посовещались.

И тут же зародился маленький партизанский отряд. Командиром отряда стал Шупахин, я его заместителем. Разослали во все стороны разведчиков, выработали план действий. У нас была подвода и конь Погрузили на подводу оружие и боеприпасы и направились в чащу леса. Разбили лагерь и в тот же вечер совершили вылазку. Ночь выдалась звездная. Проверили автоматные диски, наладили пулемет и вдесятером залегли у шоссе. Ждали недолго. Тишину нарушил гул моторов.

— Грузовик, — сразу определил бывший шофер огненно-рыжий Мишка и притушил папиросу.

— Два грузовика… — быстро поправился он.

Ждем. Вороненая сталь автоматов, бледные лица товарищей.

Почему так медленно ползет грузовик?

Первый… второй… гитлеровцы рядами… как гвозди, Все ближе, ближе.

— Огонь!

На врага обрушилась лавина свинца.

Всполохи гранат, убийственная методичность пулемета. Фашисты прыгают с кузова и — под автоматный ливень. Через десять минут все было кончено. В горячке боя не заметили, как смолк наш пулемет, как, зло закусив губу, откинулся навзничь пулеметчик Максим. Сквозь его ковбойку просочились две алые струйки крови.

— Зацепила, — криво улыбаясь, прохрипел он. Положив на носилки тяжелораненого товарища, мы тронулись в обратный путь. Все мы одеты очень легко. Ночная осенняя стужа пронизывает до костей, в воздухе густеет белая пелена тумана.

— Надо было у фрицев шинели позаимствовать, — сказал Шупахин.

— Вот, черт, не догадались, — сокрушался я.

Добрались до землянки, разожгли чугунок, стали сушить одежду. Всю ночь стонал, метался раненый Максим. Но мы ничем не могли ему помочь. К утру нашего товарища не стало. Мы похоронили его у двух берез. Над свежей могилой дали клятву отомстить. Салюта не было. Берегли патроны. Днем в землянке подвели итоги своего боевого крещения в тылу врага. Воочию мы убедились, что и малыми силами можно нанести врагу сокрушительный удар. Теперь неплохо бы установить связь с местными жителями, подобрать в отряд новых надежных людей и добыть для них оружие.

Темная ночь. Тихо в белорусском лесу. Крепко спят уставшие партизаны. И только в нашей землянке свет фонаря. Мы с Васей Шупахиным ждем вестей от разведчиков и изучаем карту этой местности. На нарах, в углу, беспокойно заворочался Миша и приподнял русую голову.

— Ты почему не спишь?

— Сон странный приснился.