Читаем Сова, которой нравилось сидеть на Цезаре онлайн бесплатно

© Перевод. Новикова Т. О., 2016

© ООО «Издательство «Э», 2016

Я признателен Дику, Эврил и Грэму, а также Тому Ривзу за помощь с фотографиями, Джейн Пенроуз за ее ценные советы, Кристе Хук за прекрасные иллюстрации и моему агенту Яну Друри из «Sheil Land Associates» за уверенность в том, что я сумею найти свой путь в этом тернистом лесу.

Читатели должны знать, что в Великобритании все хищные птицы, их яйца и птенцы находятся под защитой закона. Если вы весной обнаружили потерявшегося совенка, не поддавайтесь соблазну «спасти» его и взять домой. Вмешивайтесь только в том случае, когда птенцу грозит реальная опасность – если он находится на земле, где его могут найти собаки и другие хищники. Осторожно возьмите его в руки, посадите на ветку в безопасном месте и оставьте, чтобы его нашли родители (они наверняка где-то неподалеку) или он сам сумел добраться до гнезда – совята умеют отлично лазать. Распространенное мнение о том, будто совы бросают своих птенцов, «почувствовав человеческий запах» после прикосновений, является заблуждением. Традиционно считается, что совы почти не обладают обонянием. Так или иначе, но если родители находят потерявшегося птенца в течение суток, то продолжают его кормить.

Взять совенка домой можно лишь в том случае, если он серьезно пострадал. В подобной ситуации очень важно связаться со специалистом – ветеринаром, сотрудником местного отделения Королевского общества защиты птиц или Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными. Лучше всего найти специалиста центра по спасению птиц. И сделать это нужно безотлагательно. Посадите птенца в большую картонную коробку, но не закрывайте ее.

Если вам нужно накормить птенца до того, как им займется более квалифицированный человек, не кормите его хлебом и молоком – это убьет его. Совы исключительно плотоядны, их пищеварительный тракт устроен таким образом, чтобы усваивать все части добытых животных. Если вам нужно накормить совенка, предложите ему немного сырого говяжьего фарша (повторяю – говяжьего, поскольку не все виды мяса пригодны для сов). Можете обмакнуть фарш в яичный желток. Чтобы поднести мясо к клюву совенка, воспользуйтесь спичкой. Поскольку даже маленьким совятам необходим грубый корм, можете добавить в фарш кусочки мягких перьев (естественно, для этой цели подходят только натуральные материалы – ничего окрашенного или прошедшего химическую обработку). Но пищевые потребности сов гораздо сложнее, поэтому так важно как можно быстрее обратиться к специалисту по уходу за хищными птицами и получить совет.

Апрель 1981

Если на твоем плече сидит сова, бриться довольно непросто.

Когда я приступаю к бритью правой стороны шеи, Мамбл начинает охотиться на бритву, пытаясь достать ее клювом, когда та оказывается в верхней точке. Это занятие ей никогда не наскучивает. При первой же возможности, когда я брею левую сторону шеи, она пытается склевать клочки пены для бритья, оставшиеся справа. Вкус подобного лакомства ее разочаровывает; после нескольких задумчивых движений клювом сова издает презрительный звук, и большая часть пены остается на ее пышных перьях. И все же иногда она спускается на край раковины и с интересом наблюдает за плавающими по поверхности клочьями пены и волосками. Мамбл обожает прижиматься к моему голому животу, такому теплому и мягкому. Закончив с левой стороной, я попытался убедить ее перебраться по моей спине на левое плечо, но эта сова предпочитает всегда сидеть справа. И – как и я сам – она не приветствует новшеств в это время суток. Мы оба действуем на автопилоте, и подобная утренняя леность роднит нас еще больше. В зеркале отражается две пары глаз – покрасневшие голубые и блестящие черные. Глаза смотрят из кучи мокрых волос, мыла и перьев. Мне кажется, что во взгляде Мамбл – утренняя апатия и скрытое беспокойство перед грядущим днем. Меня ждут зловещие пухлые конверты с прозрачными окошками, сову, возможно, сломавшееся перо на левом крыле. Кто я такой, чтобы добавлять ей проблем, принуждая к столь радикальным изменениям – помощи в бритье с левого плеча? Мы справимся. Вообще-то мы справляемся настолько хорошо, что обычно я не замечаю собственных странных телодвижений, к которым постепенно привык за те три года, что прошли с момента нашей первой встречи.

Август 2013

За это время Мамбл стала настолько неотъемлемой частью моей жизни, что я редко задумываюсь о необычности наших отношений. Вспоминаю я об этом, только замечая изумление окружающих. Когда мои новые знакомые узнают, что беседуют с редактором, делящим квартиру на седьмом этаже жилого дома на юге Лондона с серой неясытью, некоторые из них осторожно отходят в сторону – и не зря. Эксцентричные коллекционеры же, напротив, очень радуются – порой до такой степени, что в Рождество и дни рождения меня буквально засыпают поздравительными открытками с изображениями сов. (Поначалу это было очень мило, но со временем наскучило.) А трезвомыслящие люди начинают расспрашивать – порой, по моему мнению, чрезмерно навязчиво – о том, как устроен мой быт. Я стараюсь проявлять терпение, однако мне трудно отделаться коротким ответом на прямой вопрос: «Да, но… зачем?», лучший из них: «А почему бы и нет?»

Стыдно признаться, что однажды я попытался неловко пошутить на эту тему: «Послушайте, я прожил с ней два года. Она обходится мне примерно в двадцать фунтов в год! Она очень красивая и веселая. Она привязана ко мне, но не навязчива. И она прекрасно пахнет! Она не спрашивает, почему я вернулся домой поздно, не болтает со мной за завтраком, и мы никогда не ссоримся из-за того, кто какую страницу воскресной газеты будет читать». Когда до меня дошло, что все это можно отнести не к домашней сове, а к настоящей подружке, я сразу же исключил подобные объяснения из своего репертуара.

Когда люди встречаются с Мамбл, мне почти никогда не приходится объяснять, почему мы живем именно так. Какими бы ни были их предубеждения, увидев серую неясыть, они всегда светлеют лицом и смягчаются. В первый год нашей совместной жизни, когда она могла встречаться с людьми не из-за решетки или стекла, первая реакция неизменно была одинаковой: «О!.. Но она же великолепна!» – и часто сопровождалась поглаживанием совы.

Гораздо меньше мне нравилось то, что при встрече с теми же людьми – даже через несколько лет! – они говорили: «А, да, конечно, я вас помню! Вы – тот человек с совой!» Но меня утешала мысль о том, что поводы для того, чтобы запомнить человека, бывают и похуже.

Возможно, мои предостережения относительно того, что не стоит поддаваться искушению спасти потерявшегося совенка, показались вам неуместными в книге, посвященной рассказу об удовольствии жить с совой, но меня оправдывает то, что я не забирал Мамбл из дикой природы. Она родилась в неволе, воспитывалась людьми и никогда не встречалась с сородичами. Я сумел дать ей более долгую, сытную и менее опасную жизнь, чем ожидала бы ее в лесу. Поначалу меня терзало чувство вины за то, что я лишаю ее свободного парения в небесах, но скоро я понял: в отношении серой неясыти подобные чувства – лишь человеческая сентиментальность, не имеющая ничего общего с реалиями природы. Неясыть – не жаворонок и не сокол-сапсан. Это домашняя кошка с крыльями. Пару раз ей представлялась возможность взлететь, но Мамбл не проявила ни малейшего интереса к парению в небесах в конце концов, ее преждевременная смерть оказалась связанной именно с человеком, пребывавшим в таком сентиментальном заблуждении.

Чувства, охватившие меня после этого события, и были причиной того, почему я, несмотря на все уговоры родных и близких, так долго собирался с духом, чтобы объединить заметки и фотографии за пятнадцать лет, проведенных с Мамбл, и превратить их в книгу. Когда я начал перечитывать свои записи, сделанные в середине 90‑х годов, в моей душе проснулись чувства, которые я давно запер на прочный замок, но я рад, что решился на это.

Хочу кое-что сказать о том тексте, который родился в результате работы. Я не собираюсь утверждать, что все дневниковые записи этой книги были слово в слово процитированы из моих блокнотов того времени, хотя, когда я составлял их, они казались мне весьма увлекательными. Естественно, что я многое отредактировал, переработал и удалил. Но все это – честный рассказ о событиях и размышлениях, пережитых и возникших у меня в свое время.

Почему в тридцать лет я решил впервые завести домашнего любимца – и выбрал сову, хотя раньше никогда не интересовался орнитологией – остается загадкой. Если вопрос «почему?» остается без ответа, то вопрос «как?» оказывается еще более сложным.

Вообще-то Мамбл – не первая моя сова. И хотя она стала для меня истинным воплощением «совиности», было бы нечестно не рассказать о первом неудачном опыте подобных отношений. Как и большинство подобных ошибок, этот опыт многому меня научил.

Все началось, что было характерно для моей жизни в последней половине прошлого века, с моего старшего брата Дика.

К середине 70‑х годов ему удалось осуществить свою давнюю мечту и перебраться в сельскую глубинку Кента. Он купил старинный дом, где было достаточно места для его увлечений. С течением лет список расширялся и стал включать в себя участие в автомобильных гонках, реставрацию военных автомобилей, авиационную археологию, стрельбу и соколиную охоту, исполнение блюзов на гитаре и прочее, что требовало исключительной аккуратности и точности от человека, обладавшего огромными ручищами. Поскольку его жена Эврил отличалась терпением и множеством полезных практических навыков (от тонкого вышивания, работы по серебру, садоводства и разведения животных до замешивания бетона, строительных работ и отделки интерьеров), «Уотер-ферм» вскоре превратился в очень красивое и интересное место, где было приятно проводить время, хотя его прежними обитателями были исключительно овцы. Не много тем можно было обсудить с Диком, не наткнувшись на задумчивый взгляд, дружелюбное, мечтательное выражение лица и фразу: «Да, да, очень интересно… Похоже, я знаю парня, который… (может достать двигатель от армейского танка, выделать овечью шкуру, поработать каскадером в кино, знает, когда охотничьи угодья местного лорда в выходные останутся без охраны, разбирается во взрывчатке, разводит диких кабанов, владеет голландским языком, может изготовить что угодно из фибергласа или устроить абсолютно все без нудной бумажной волокиты и т. д. и т. п.)».

В то время я жил в многоэтажном доме в Кройдоне, на юге Лондона, и каждый день ездил в издательство в Ковент-Гарден. Я работал литературным и художественным редактором книг по военной истории. В те дни вся наша большая семья обычно проводила Рождество в «Уотерферм». Поскольку сам я жил и работал в окружении грязного бетона и выхлопных газов, то часто злоупотреблял бесконечным гостеприимством Дика и Эврил и летом приезжал в кентскую глубинку чуть ли не каждые выходные. Они держали самых разных животных, которые то появлялись, то исчезали. У них жило множество кошек (в том числе кот, который куда лучше меня умел охотиться на кроликов!), голуби, куры, утки, гуси, индейки, несколько овец, козел, осел, корова породы декстер-ангус, замечательный хорек Шредс, питомец моего племянника Стивена. Какое-то время на ферме жил даже енот (взрослый енот гораздо крупнее и сильнее, чем вам кажется)! Сам я не отличался особой любовью к животным, но бонусом к этому зверинцу были ощущение покоя, пространство, чистый воздух и великолепная кухня Эврил.

До переезда в «Уотер-ферм» Дик интересовался книгами по соколиной охоте. Конечно же, он быстро завел себе друзей и в этой среде. Он тут же приобрел свою первую птицу – ослепительно красивого средиземноморского сокола по кличке Темучин (так в юности звали Чингисхана). Купив ферму, он построил просторный вольер для соколов, где они могли комфортно жить и иметь достаточную свободу движений. Благодаря его познаниям, кругу знакомых и навыкам этот вольер быстро заполнился хищными птицами. У Дика были пустельги, ястребы-тетеревятники, канюки и даже потрепанный жизнью степной орел, отличавшийся поразительной неуклюжестью.

Наблюдая за тем, как Дик возится с этими прекрасными созданиями и обучает их, я не мог не заинтересоваться. Когда мне наконец-то позволили надеть перчатку и взять одного из них на прогулку по полям и долам, меня настигло средневековое заклятие. Это чувство невозможно описать. Конечно, в нем была большая доля тщеславия: я отказываюсь верить, что есть человек, который не почувствовал бы себя гордым выходцем из династии Плантагенетов, поглаживающим грудку своего сокола, когда за поворотом дороги появляется пара потрясенных подобным зрелищем путников. Но это было нечто большее, чем обычная гордость. Я открыл для себя совершенно новый вид отношений и чувств. Мне казалось, что они, родившиеся в глубине моей души, происходят от безумно древних корней. Это был медленный процесс, и какое-то время я не признавался в этом даже самому себе. Но постепенно я начал понимать, что тоже хочу открыть для себя этот новый мир.

Мысль о том, чтобы завести сокола в многоэтажном доме на юге Лондона, была, конечно же, безумной. Но мечта не оставляла меня. Выход из этого положения подсказала мне Эврил. Она давно хотела завести собственную птицу, но такую, которой нашлось бы место в сложной жизни безумно активной матери двух сыновей. Сознательный Дик сделал пару телефонных звонков джентльменам со странными прозвищами, и через какое-то время на кухне Эврил появился Уол. Большую часть времени птица проводила в тени на жердочке, установленной на верху высокого шкафа. На гостеприимную кухню Эврил постоянно кто-то забегал, а серая неясыть стала еще одним ее украшением. Уол обычно сидел настолько неподвижно, что его можно было принять за чучело. Но потом он моргал, и это ощущение исчезало – порой случайный гость от неожиданности проливал кофе или начинал кашлять, поперхнувшись печеньем.