Читаем Из окна посольства онлайн бесплатно

Annotation

Through Embassy Eyes.

Текст издания: "Интернациональная литература", No 9-10, 1941.

Додд Марта

МАРТА ДОДД

Из окна посольства

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

ПОЕЗДКА В РОССИЮ

СНОВА В БЕРЛИНЕ

ПОРТРЕТЫ НАЦИСТОВ

ГИТЛЕРОВСКАЯ ГЕРМАНИЯ -- НОВОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

Додд Марта

Из окна посольства

МАРТА ДОДД

Из окна посольства

 Автор книги "Из окна посольства" Марта Додд -- дочь профессора чикагского университета Уильяма Додда, который в течение четырех лет занимал пост посла Соединенных Штатов в гитлеровской Германии. Ученый историк, занимавшийся до назначения послом научной и преподавательской деятельностью, Додд не был дипломатом обычного типа. Он получил предложение от лично знавшего его Рузвельта занять пост дипломатического представителя США в Германии отчасти потому, что хорошо знал страну и ее язык: в дни своей молодости Додд учился в Германии, кончил Лейпцигский университет. Это обстоятельство и побудило его согласиться на предложение правительства: Додду, по его собственным словам, захотелось воскресить воспоминания молодости, вновь посетить "страну Гете и Шиллера", к которой он сохранил глубокое уважение и любовь. В 1934 году Додд прибыл в Берлин вместе с женой, сыном и дочерью Мартой, которая до этого работала в редакции газеты "Чикаго трибюн".

 Если Уильям Додд, знавший когда-то иную Германию, имел полную возможность сравнить ее с тем кошмарным застенком, в который превратили "страну Гете и Шиллера" гитлеровские ублюдки, то у Марты Додд не было такого материала для сравнений. Она поехала в Германию, как она сама пишет в своей книге, "без всяких предубеждений", мало доверяя рассказам очевидцев о фашистском варварстве и терроре. Ей казалось, что эти рассказы говорят лишь о "частных случаях" и не отражают подлинной картины жизни в "новой Германии". Тем сильнее было ее потрясение, когда она собственными глазами увидела эту ужасающую картину. И тем более значительным и ценным оказалось ее свидетельство, изложенное с объективностью непредубежденного наблюдателя.

 Марта Додд -- не профессиональная писательница. Она просто рассказывает о том, что видела за четыре года в фашистской Германии. И виденное ею привело ее к убеждению, что гитлеровская диктатура является невиданной в истории "системой страха и террора, перед которой бледнеют даже утонченно-гнусные методы инквизиции". Есть в eo книге страницы, посвященные поездке по Советскому Союзу, который она дважды посетила во время своего пребывания в гитлеровской Германии. Многое увиденное ею в СССР Марта Додд восприняла несколько поверхностно и наивно, но она не могла не обнаружить и не подчеркнуть в своей книге бросающейся в глаза колоссальной разницы между миром подлинной культуры и миром фашистского варварства. Эта поездка, превратившая ее в искреннего друга ССОР, еще более укрепила ее убеждение в том, что фашистская Германия является опаснейшим врагом человечества. "Четыре года пребывания в Берлине и поездка в Советский Союз изменили внутреннее содержание жизни Марты Додд,-- писала американская "Дейли уоркер",-- она могла сравнить два мира, две культуры. Близкое соприкосновение с теми условиями социального и экономического рабства, которые являются ныне уделом германского народа, превратили молодую, романтически настроенную американскую девушку в политически зрелого человека и непримиримого врага фашизма. Она вернулась на родину с твердой решимостью словом и делом бороться против угрожающей человечеству коричневой фашистской чумы". Книга Марты Додд получила самый широкий отклик в Америке. Критик "Нью-Йорк тайме" Чарльз Пур назвал ее "ценным свидетельством беспристрастного очевидца". Аналогичную оценку дали ей и другие американские газеты.

 Дочь известного немецкого антифашистского писателя Томаса Манна, Эрика Манн, находящаяся сейчас в Америке, так пишет о книге Марты Додд:

 "Додд отказался признать Германией тот фашистский застенок, в который превратили страну нацистские выродки. Его дочь с неменьшим отвращением и горечью наблюдала то, что видел ее отец... Они покинули Германию с неистребимой ненавистью к идеологам свастики, к палачам и убийцам, пытающим германский народ в чудовищном застенке, именуемом Третьей империей".

 Четыре с лишним года пребывания в гитлеровском аду сделали Марту Додд не только убежденной антифашисткой, хорошо понимающей, какой угрозой для свободолюбивых народов является германский фашизм. Она вернулась на родину решительной сторонницей политики Рузвельта по отношению к фашистский агрессорам и решительной противницей американских изоляционистов, толкавших страну на гибельный путь. Она поняла, что только коалиция демократических стран может положить конец фашистской тирании, и что самая крупная и решающая роль в этой коалиции принадлежит СССР.

 Ниже мы помещаем наиболее интересные отрывки из книги Марты Додд, рассказывающие о ее пребывании в Фашистской Германии и отдельные ее впечатления о поездке в Советский Союз.

Ал. Абрамов

-----

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

 В дни после избрания Франклина Делано Рузвельта президентом, мой отец проводил отпуск на своей ферме в горах Виргинии. Возвратившись в Чикаго, он рассказал нам, какую радость вызвало избрание нового президента, которого он знал лично еще во времена Вильсона. Мы все были горячими сторонниками Рузвельта, и в первый раз я голосовала за него в 1932 тюду. Мой отец был очень доволен там, что выбрали Рузвельта.

 Однажды утром в июне месяце моя мать позвонила мне в редакцию "Три-бюн", где я тогда работала, и, не предупредив меня ни одним словом, сказала взволнованно:-- Твоему отцу только что звонил президент Рузвельт, он предлагает ему пост американского посла в Германии!-- Она попросила меня никому об этом не говорить, так как отец еще не решил, примет ли он это предложение.

 Я попыталась мысленно представить себе ту Германию, где будет жить наша семья, припомнить все, что я знала и слышала о новой Германии. Гитлера я считала шутом, внешне похожим на Чарли Чаплина, который сжигает книги и ввел в своей стране диктатуру. Мне было трудно представить себе моего отца в такой атмосфере. Однако, я понимала, что такое предложение -- большая честь, от которой редко отказываются, и что этот пост будет завершением всей его жизни, посвященной всецело истории и демократическим традициям его родины.

 Я не помню, чтобы кто-нибудь из нас особенно тревожился при мысли о том, что нам придется жить в условиях фашистской диктатуры,-- это показывает, что я тогда совершенно не понимала политического значения нацистского режима. Теперь я понимаю, что отец, вероятно, провел немало тревожных минут, раздумывая об этом. Он несколько раз говорил, что но знает, как отнесутся теперешние немцы к его либеральным воззрениям и ж его книге о Вильсоне. Впоследствии мы узнали, что когда его имя было названо германскому правительству, то оказалось, что там не знают, кто он такой, а наведенные справки не доставили нацистам особенной радости. Тем не менее отвести его кандидатуру было неудобно -- это значило бы нанести оскорбление иностранной державе.

 На прощальном обеде, который давали для нас немецкие общества, германо-американские организации и германское консульство, я сидела за столом между Карлом Сэндбергом и Торнтоном Уайлдером. Все мои друзья давали мне забавные советы, как держать себя в обществе дипломатов, учили, что говорить Гитлеру, когда я с ним познакомлюсь, и пугали нас с матерью до полусмерти, рассказывая, какой строгий этикет нужно соблюдать и какую пропасть денег нужно тратить для того, чтобы достойно представлять нашу страну. Но Торнтон Уайлдер, как всегда обаятельный, живой и дружелюбный, и Гарриэт Монро дали мне хороший совет: учиться языку и общаться больше с немцами, чем с иностранцами.

 Карл Сэндберг был в ударе -- его манера говорить неподражаема и очень своеобразна:-- Постарайтесь узнать, что за человек Гитлер, из какого теста он сделан, что движет его умом, что составляет его плоть и кровь. Перед вашими глазами пройдет целая процессия мошенников и бандитов, идеалистов, государственных деятелей, преступников, дипломатов, талантливых людей. Вы увидите все национальности мира. Наблюдайте их, изучайте, анатомируйте. Не будьте робкой и застенчивой. Пусть ваше окружение не портит вас и не портит вам жизнь. Будьте смелой и правдивой, оставайтесь, какой были -- поэтической и цельной натурой.

 Переезд морем был очень веселый и полный впечатлений, зато конец пути до Гамбурга, где мы пересели в поезд до Берлина, показался нам очень скучным.

 Нас с матерью усадили в отдельное куле, заваленное самыми редкими цветами, и я скоро уснула, положив голову ей на плечо.

 Вдруг поезд остановился, и я, едва успев протереть глаза и надеть шляпу, вышла на платформу, не совсем понимая, в чем дело, и чувствуя себя очень неловко. Передо мной была целая толпа народа; нас окружили репортеры, которых советник посольства напрасно пытался удержать на расстоянии; представители министерства иностранных дел, члены дипломатического корпуса и много американцев пришли встретить нового посла и его семейство. Юпитеры лили непрерывный поток слепящего света, и я растерянно улыбалась прямо в объектив, окруженная букетами орхидей и еще каких-то цветов. Отец отвел журналистов в сторону и сказал им заранее приготовленную приветственную речь.

 Меня усадили в машину вместе с каким-то молодым человеком, который, как я узнала впоследствии, был нашим секретарем протокольной части. Он указывал мне на достопримечательности Берлина. Когда мы обогнули здание рейхстага, которое он тоже назвал, я не удержалась от восклицаний:-- А я думала, он совсем сгорел! Повидимому, здание цело. Расскажите мне, как же это вышло?-- После двух-трех столь же нескромных, хотя и вполне естественных вопросов, он наклонился ко мне и сказал на ухо:-- Ш-ш! Милая моя лэди, учитесь держать себя так, чтобы вас только видели, но не слышали. Это -- не Америка, здесь нельзя говорить все, что думаешь.-- Я изумилась, но на первый раз послушалась. Это было мое первое соприкосновение с немецкой действительностью, и много времени прошло, прежде чем я научилась серьезно относиться к его совету. Не легко изменить привычки всей жизни. Мы приехали в отель Эспланада, и нам отвели самые лучшие аппартаменты. Мы ахнули при виде такого великолепия, а также при мысли о том, какой нам подадут счет. И здесь все комнаты были так полны цветов, что трудно было, двигаться,-- орхидеи, изумительные лилии, редкие цветы самой разнообразной окраски и формы. У нас были две больших приемных залы, затянутых парчой, уставленных мраморными столиками и золоченой мебелью с ковровой обивкой.

 Встречавшие нас друзья наконец ушли, и отец, взяв книжку, улегся в постель. Мы с матерью остались сидеть, подавленные сознанием того, что мы -- семейство посла; до самого обеда мы принимали карточки и корзины цветов, которые то и дело вносили в наш номер, и ломали голову над вопросам, как же мы расплатимся за все это, если не удастся заложить самих себя.

 За обедом отец был в прекрасном настроении. Мы все сошли вниз, к табльдоту. Отец, не умолкая, говорил по-немецки, поддразнивал официантов, задавал им вопросы -- словом, вел себя неподобающим для посла образом. Я никогда не слышала столько "Danke schon" {Благодарю (нем.).} и "Bitte schon" {Пожалуйста (нем.).}, сколько за этот вечер, и впервые наблюдала почти рабскую угодливость немецкой прислуги. Обед был хорош, но по-немецки тяжеловат, и я в первый раз лила немецкое пиво.

 После обеда мы решили немного прогуляться. Мы прошлись по Аллее победы, уставленной по обеим сторонам довольно уродливыми и претенциозными статуями бывших правителей Германии. Отец останавливался перед каждым из них и давал нам его характеристику и краткий исторический очерк его эпохи. Здесь ртец был в своей стихии, так как почти наизусть знал всю историю Германии, а если встречался какой-нибудь пробел, он мысленно делал себе отметку для изучения в будущем. Это был один из самых счастливых вечеров, какие мы провели в Германии.

 Во время этой прогулки я, повидимому, простудилась и мне пришлось несколько дней пролежать в постели. Меня навестила Сигрид Шульц, талантливая журналистка, корреспондент "Чикаго трибюн", более десяти лет прожившая в Германии. Она маленькая, пухленькая, с голубыми глазами и густыми золотистыми волосами, очень живая и симпатичная.

 Она знала былую Германию, и теперь ей было очень тяжело. Она многое рассказала мне о подвигах наци, об их жестокости, о гестапо, куда ее часто вызывали объясняться по поводу написанных ею статей. Я не поверила ее рассказам. Мне показалось, что она сильно преувеличивает, но как человек она мне понравилась, и мне было интересно услышать от нее что-нибудь о тех людях, с которыми мне придется встречаться,-- о дипломатах и журналистах.