Читаем Житие маррана онлайн бесплатно

Франсиско похож на головешку, тлеющую под развалинами, — он зарос грязью, отощал как скелет, запястья и щиколотки в кровь истерты кандалами. С досадой и отвращением смотрят судьи на это пугало: вот уж поистине несносный строптивец!

Двенадцать лет прошло с того дня, когда его заживо погребли в тайных застенках инквизиции. Допрашивали и подвергали всяческим лишениям. Вызывали теологов и устраивали жаркие диспуты. Унижали и запугивали. Но Франсиско Мальдонадо да Сильва не сдавался. Не страшился ни физической боли, ни морального давления. Упорные инквизиторы исходили злобой, не желая отправлять пленника на костер без страха и раскаяния в сердце.

Когда шесть лет назад заключенный объявил голодовку и совсем истаял, мучители велели кормить его насильно, пичкать вином и пирожными, ведь они не могли допустить, чтобы эта жалкая тварь избежала уготованной ей участи. Франсиско Мальдонадо да Сильва шел на поправку медленно, но сумел доказать палачам, что способен вынести не меньше, чем любой великомученик.

В зловонной камере истерзанный пленник часто вспоминает свою одиссею. Он родился в 1592 году, ровно век спустя после того, как евреев изгнали из Испании, а Колумб открыл Западные Индии. Мальчик появился на свет в маленьком городке под названием Ибатин и провел восемь счастливых лет в доме с синими изразцами на светлых стенах. Потом семья спешно перебралась на юг провинции Тукуман, в Кордову, спасаясь от преследований, которые все же не минули ее. Им пришлось пересечь полные опасностей земли: там жили индейцы, водились пумы, промышляли разбойники, простирались неописуемого вида солончаки.

Когда Франсиско исполнилось девять, арестовали его отца, превратив задержание в душераздирающий спектакль. Годом позже уволокли и старшего брата. Еще через год в доме практически не осталось вещей: все перерыли, конфисковали и распродали по дешевке неумолимые экзекуторы. Мать едва не обезумела от горя и вскоре скончалась.

Многострадальному подростку пришлось переселиться в монастырь: там он учился, читал Библию и втайне мечтал о воздаянии, но о каком — пока что и сам не понимал. Франсиско исцелил человека, разбитого апоплексическим ударом, объехал верхом окрестности красавицы Кордовы и не раз подвергал себя совершенно бессмысленным бичеваниям.

В семнадцать лет юноша решил отправиться в Лиму, чтобы выучиться на врача в университете Сан-Маркос. Кроме того, он надеялся разыскать отца, выжившего в застенках инквизиции, но искалеченного пытками. В повозке и верхом Франсиско проделал путь в несколько тысяч лиг[1], отделявших южные степи от ледяных северных нагорий. По дороге ему суждено было встретить самых неожиданных попутчиков и совершить открытия, навсегда изменившие его самовосприятие. Но окончательное прозрение ждало Франсиско в ослепительно прекрасной Лиме, прозванной Городом Королей. Там он, чуть не плача от горя и радости, встретился с отцом, а заодно познакомился с первым темнокожим святым Южной Америки и помог ему, принял участие в обороне порта Кальяо от нападения голландского пирата Спилбергена и в торжественной обстановке получил медицинский диплом.

В Лиме Франсиско снова стали угрожать гонения, которые начались еще в Ибатине и продолжались в Кордове. Тогда вечный беглец решил отплыть в Чили, где сумел получить должность старшего хирурга в больнице Сантьяго, поскольку оказался первым и единственным дипломированным врачом в тех краях. Книг у него имелось больше, чем во всех монастырях и библиотеках вместе взятых. Он был вхож во дворцы и гостиные, общался с представителями церковных и светских властей, прославился своей ученостью, женился на прекрасной девушке. Добился успеха, благополучия и уважения, получив наконец воздаяние за все перенесенные муки.

Человек обычный держался бы за такое положение. Но в душе Франсиско горел неугасимый жар, в глубинах сердца жил бунтарский дух. Он знал, что по свету скитаются его братья по несчастью, вынужденные таить свою веру. Тяжелая, неспокойная, унизительная участь. А значит, вопреки всему, следовало отказаться от сытой жизни, сбросить личину и с открытым забралом защищать их общие права. Ведь до сих пор он только и делал, что лицемерил — был марраном[2].

За полвека до всех этих драматических событий в южный оазис Ибатин[3], который испанцы называли Сан-Мигель-де-Тукуман, прибыл португальский врач Диего Нуньес да Сильва. Он родился в Лиссабоне в 1548 году и в детстве был относительно счастлив, но потом, получив диплом лиценциата медицины, решил бежать в Бразилию, ибо устал бояться и заискивать. Ему хотелось жить там, где не устраивают поджогов, не обвиняют в немыслимых преступлениях, не крестят насильно, где нет пыточных камер и не пылают костры инквизиции, сеющие смерть по всей Португалии. Океан привел путешественника в восторг, даже штормы были в радость, ибо, казалось, смывали воспоминания о безумных бурях человеческих страстей. Однако, сойдя на бразильский берег, Диего понял, что от земель, находившихся под властью португальской короны, лучше держаться подальше: инквизиция здесь отличалась куда большей жестокостью, чем та, что осталась за морями. Он продолжил свой трудный и опасный путь, который привел его в вице-королевство Перу, к подножью легендарной горы Потоси, чьи серебряные рудники эксплуатировались нещадно, до полного истощения. Там Диего встретил других португальцев, таких же беглецов, как он, и знакомство с ними позже привело к самым горестным последствиям.

Он хотел лечить людей, а потому предложил построить больницу для индейцев и даже послал запрос в городской совет Куско. Но не преуспел, поскольку здоровье аборигенов совершенно не интересовало власти. Узнав, что на юге вице-королевства нужны врачи, Диего снова отправился в дорогу. Оставив позади плоскогорья, ущелья и подернутые маревом пустыни, путник добрался до оазиса Ибатин, где познакомился с Альдонсой Мальдонадо, ясноглазой бесприданницей. Девушка была из старых христиан, то есть в числе предков не имела ни мавров, ни иудеев, но за отсутствием средств не могла рассчитывать на выгодный брак, а потому приняла предложение этого немолодого и небогатого португальца, нового христианина, как называли обращенных евреев или их детей. Он производил впечатление человека достойного и добросердечного; мужественная осанка и рыжеватая, аккуратно подстриженная бородка также не ускользнули от женского взгляда Альдонсы. Свадьбу отпраздновали скромно, как того требовали стесненные обстоятельства жениха и невесты.

Дон Диего почувствовал себя на седьмом небе. Его врачебное искусство пользовалось неплохим спросом и в Ибатине, и в немногочисленных селениях, разбросанных по провинции Тукуман. Сбережений хватило, чтобы обзавестись собственным жильем. Глядя на дом под камышовой крышей, построенный нанятыми индейцами из камня и самана, он понял, что непременно должен исполнить одну важную обязанность. Окна комнат выходили в прямоугольный двор, раскаленный солнцем и заросший бурьяном. Его следовало переделать, как велела душа.

Он узнал, что в монастыре Пресвятой Девы Милосердной есть апельсиновый сад. Поговорил с сухощавым настоятелем, братом Антонио Луке. Этого оказалось достаточно, чтобы получить несколько саженцев и заручиться помощью двух индейцев и двух негров. Под наблюдением дона Диего батраки выпололи сорную траву; скрипели стебли, с треском рвались корни, разбегалась в стороны мелкая живность. Потом лопатами и кирками перерыли норы вискашей, повыкопали змеиные кладки. Разровняли влажную почву, придав участку нужный наклон, чтобы он впитывал дождевую воду. А после утрамбовали так, что поверхность двора стала гладкой, как кожа барабана.

Дон Диего сделал носком сапога двенадцать меток и велел выкопать в этих местах ямки. Затем, отстранив помощников и опускаясь перед каждой ямкой на одно колено, разместил в них деревца. Присыпал землей тонкие основания саженцев и полил так бережно, точно поил усталых паломников, а закончив работу, позвал жену.

Альдонса пришла и, не переставая перебирать четки, вопросительно посмотрела на супруга. Красивые темные волосы ниспадали ей на плечи. На смуглом, круглом, как у куклы, лице сияли светлые глаза. У женщины были губы сердечком и аккуратный носик.

— Ну, как тебе? — спросил Диего с гордостью, кивая на хрупкие деревца. И добавил, что со временем их ветви расцветут белым цветом, отяжелеют от плодов и будут давать приятную тень.

Однако он умолчал о том, что роскошный апельсиновый сад — это воплощение давней мечты, ностальгии по далекой и прекрасной Испании, земле, где когда-то жили его предки и где ему побывать не довелось.

Пышные кроны апельсиновых деревьев звенели птичьими трелями, когда у четы родился четвертый ребенок, Франсиско. Появившись на свет, младенец громким криком известил всех, что здоров и полон сил.

В доме уже подрастало трое детей: первенца, как заведено в Испании и Португалии, назвали в честь отца — Диего. За ним шли сестры Исабель и Фелипа. И вот, десять лет спустя, снова мальчик — озорник Франсискито.

Семье прислуживала чета чернокожих рабов, Луис и Каталина. Столь немногочисленная челядь свидетельствовала о том, что хозяева, в отличие от соседей, достатком похвастаться не могут. Дон Диего купил их на невольничьем рынке почти за бесценок: Луис сильно хромал, поскольку когда-то при попытке к бегству был ранен в бедро, а у Каталины недоставало глаза. Обоих еще детьми вывезли из Анголы. Они с грехом пополам говорили по-испански, но пересыпали речь гортанными восклицаниями на родном языке. Крещенные против воли и названные христианскими именами, слуги втайне продолжали молиться милым их сердцу богам. Из челюсти осла и овечьей косточки хромоногий Луис смастерил музыкальный инструмент, из которого, водя костью по ослиным зубам, извлекал зажигательные ритмы, аккомпанируя своим мелодичным напевам. А кривая Каталина прихлопывала в такт ладонями, нецеломудренно приплясывала и с закрытым ртом подпевала.

Врач сразу отметил природную сметливость Луиса, который утверждал, что происходит из рода колдунов, и научил его ассистировать во время операций. Это вызвало скандал в Ибатине, полном предрассудков. Хотя некоторые негры и мулаты работали цирюльниками[4] и имели разрешение отворять кровь, им все же не позволялось вправлять переломы, дренировать абсцессы и прижигать раны. Также дон Диего вверил своему рабу хирургические инструменты. Хромота не мешала Луису следовать за хозяином по улицам городка и его каменистым окрестностям, таща на плече укладку со щипцами, скальпелями, присыпками, мазями и бинтами.

Дон Диего завел привычку отдыхать в саду на плетеном стуле, наслаждаясь вечерней прохладой. В годы тяжких испытаний Франсиско часто воскрешал в памяти эту картину: отец располагался в тени апельсиновых деревьев; вокруг него, наделенного несравненным даром рассказчика, мигом собирался тесный кружок очарованных слушателей. Едва он начинал какую-нибудь историю, все так и замирали, казалось, даже птицы переставали ворошиться в ветвях. А историй дон Диего знал несметное множество — о героях и рыцарях, о пророках и святых.

В один прекрасный день кто-то в шутку назвал апельсиновый сад академией[5]. Ирония ничуть не задела врача. Мало того: дабы не показаться сконфуженным, он заявил, что отныне под деревьями будет проходить систематическое обучение домочадцев, поскольку отрывочными знаниями довольствоваться негоже. Дон Диего уговорил приветливого, худого как щепка монаха Исидро Миранду, с которым успел обменяться семейными тайнами, давать уроки домочадцам, поскольку изучать что-либо помимо катехизиса означало перейти опасную черту.

Отец семейства установил в саду стол из рожкового дерева, а вокруг него скамьи. Кроткий монах предложил заняться предметами квадривиума: грамматикой, географией, арифметикой и историей[6]. Голос брата Исидро звучал так сердечно и убедительно, что просто заслушаешься. Но взгляд выпученных глаз, слишком больших для костлявого лица, выражал не то изумление, не то испуг.

Учениками домашней школы стали Альдонса (которая с помощью мужа уже освоила чтение и письмо), четверо детей, а также Лукас Гранерос, друг юного Диего, и трое добрых соседей. Альдонса, хоть и происходила из довольно знатного рода, с юности только и умела что прясть, ткать, шить да вышивать.

— В знании заключена огромная сила, — не уставал повторять дон Диего, обращаясь к этой разношерстной компании. — Оно дарует необычную мощь, с ней не сравнятся ни кулаки, ни сталь, ни порох. Тот, кто обладает знаниями, обладает властью.

Брат Антонио Луке, строгий настоятель монастыря мерседариев[7], когда-то подаривший им саженцы апельсиновых деревьев, придерживался на сей счет иного мнения. Луке был суровым священником, доверенным лицом инквизиции[8].

С ядовитой вежливостью монах возразил:

— Знание — удел гордецов. Человек был изгнан из рая именно за то, что возжаждал знаний. — Каждое его слово буквально сочилось желчью.

Об академии в апельсиновом саду Антонио Луке отозвался уничижительно:

— Что еще за вычуры!

И, словно этого было недостаточно, добавил:

— Глупо обучать все семейство. С женщин довольно рукоделия и катехизиса.

Диего Нуньес да Сильва слушал настоятеля молча, прикрыв веки и смиренно потупившись, ибо знал, как опасно прекословить служителю инквизиции. Низенький угрюмый монах буравил собеседника злобными глазками. Врач же был статным мужчиной и взгляд имел мягкий. Нет, он не возражал, однако и школу свою закрывать не собирался. Сказал только, что поразмыслит над словами святого отца. Но брата Исидро не уволил, часы занятий не сократил и жену с дочерьми от учебы отстранять не стал.