Читаем Балерина, Балерина онлайн бесплатно

ф

ФОРУМ СЛАВЯНСКИХ КУЛЬТУР — международная организация, призванная устанавливать культурные связи между государствами, говорящими на славянских языках. Основной целью Форума является представление традиций и культур славянских стран как внутри, так и за славянскими пределами. Деятельность Форума направлена на повышение узнаваемости и присутствия славянских культур как основы для взаимного понимания и приятия различными народами друг друга.

www.fsk.si

юô

СТО СЛАВЯНСКИХ РОМАНОВ

Проектом «СТО СЛАВЯНСКИХ РОМАНОВ» Форум славянских культур открывает интенсивный книгообмен между славянскими народами, а также распространение славянской литературы в неславянском мире. Государства-участники проекта с помощью партнеров, профессиональных объединений, выбрали по десять романов, опубликованных после падения Берлинской стены. Единственным критерием отбора является художественная ценность произведений. В проекте нашел отражение опыт наших стран переходного периода, глобализационной волны и переживаний прошлого. Нас ждут захватывающие интеллектуальные приключения и неожиданные открытия.

Марко Сосич (р. 1958) — известный писатель и режиссер из Триеста, один из самых крупных представителей словенской культурной сцены в Италии. Окончив режиссерское отделение Академии театрального и кинематографического искусства в Загребе, работал с различными словенскими и итальянскими труппами в Любляне, Триесте, Нова-Горице, Риме. Пишет прозу (первый сборник рассказов «Роза на стекле» вышел в 1990 г.) и сценарии для радио- и телепостановок. Автор трех романов. Лауреат ряда словенских и итальянских литературных премий.

«Балерина, Балерина» (1997) — роман о жизни одной словенской семьи на окраине Италии. Балерина — «божий человек» — от рождения не способна заботиться о себе, ее мир ограничен кухней, где собираются родственники. Через личные ощущения героини и рассказы окружающих передана атмосфера XX века: начиная с межвоенного периода и вплоть до первых шагов в покорении космоса. Но все это лишь фон, на котором явлены тончайшие человеческие чувства и переживания: мечта, страх, любовь, боль и радость за ближнего.

Ай-ай-ай! Па-да-ю. Стараюсь ухватиться за облака, капли дождя, градинки, солнечные лучи, взмахиваю руками, еще и еще. Ничего не помогает. Па-да-а-ю. Подо мной поле, все ближе и ближе, дикий каштан во дворе, дом, дорога из деревни мимо церкви прямо до двора, до дома. Вижу крышу, покрытую каменной черепицей. Нет больше облаков, капель дождя, нет солнца. Нет ничего, за что можно было бы ухватиться. Я взмахиваю руками, все быстрее и быстрее. Ничего не помогает. Я вижу луну. Она светит. На крышу. Она освещает крону дерева, все ближе и ближе. Я упаду в нее, в крону, разбужу птиц. Ой-ой-ой. Пролечу сквозь крышу. Проломлю ее. Прямо сейчас. Я просыпаюсь, вдруг. Лежу рядом с кроватью. Я упала с кровати как когда-то, как сейчас. Мне не страшно, только надо пописать.

Открываю глаза, смотрю на потолок. И не вижу пролома, который должен был остаться после меня. Я смотрю в окно. Там все как всегда. Там утро. Вижу крону дикого каштана. Птицы не разлетелись. Они только просыпаются. Мне не страшно, только надо пописать, как всегда, когда начинается новый день. Закрываю глаза. Хорошо, что окно все еще там, что снаружи крона с птицами и что я не проломила крышу. Я знаю. Мне тепло. Может быть, на дворе весна, может, лето. Но не зима. Когда зима, холодно, и у каштана во дворе нет листвы, и мне надевают носки. Тепло. Вдруг. Писаю на пол у кровати, с которой упала и приземлилась на пол. Слышу шаги. Иванка идет с кухни по каменным ступеням, останавливается перед дверью, приоткрывает ее. Смотрит на меня. Я знаю. Мама. Иванка — моя мама. Я узнаю ее, потому что описалась, а значит, наступил новый день. И если все действительно так, мама всегда приоткрывает дверь и заглядывает в мою комнату.

Смотрю на нее, как она движется ко мне. Вслед за ней всё становится синим. От утра. Деревянный шкаф с зеркалом, тумбочка, стул. Все синее. И мама тоже синяя. Ее волосы, которые на кухне она расчесала и собрала в пучок, ее губы, ее руки. Ее руки тоже синие от утра.

Она старается поднять меня. Держит меня под мышки и тянет вверх. Я смеюсь. И мама смеется. Она не может меня поднять, потому что смеется. Мы сидим на полу, у кровати, и смеемся. Я смотрю на нее. На ее глазах я вижу слезы. Они полны света. Я трогаю их. Ее глаза, и слезы, и свет, и слышу, и не только сейчас, когда она смеется. Я слышу, как она разговаривает с кем-то, за кухонной дверью. Я стою в углу, на этот раз. Я поднимаюсь на цыпочки и смотрю в сторону кухонной двери. Мама разговаривает. Я не знаю, кто там. Не вижу лица. Поднимаюсь на цыпочки, вижу ее пучок, ее плечи, ее юбку и тапочки.

Говорят, что так и есть, рассказывает мама. Говорят, что случается, иногда! Вдруг, и, по правде сказать, никто знает почему. Вдруг. Она больше не играет. Держится особняком, и неизвестно о чем думает. Спросишь ее что-нибудь — не отвечает. Все слышит, но не разговаривает уже. Смеется, плачет, и не поймешь к чему и зачем. Не знаешь, что она там себе думает, что бродит у нее в голове… Говорят, что с годами будет только хуже и хуже… — произносит мама теперь тише, и я еще больше вытягиваюсь на цыпочках, чтобы увидеть ее лицо. Еще я слышу последние мамины слова. Посмотрите на нее! Она часами стоит на цыпочках, делает все, что я ей скажу, потом идет туда в угол, поднимается на цыпочки и стоит там. Ничто не помогает, говорят… иногда такое случается с детьми. Сейчас мама поворачивается ко мне. Я стою на цыпочках и вижу ее лицо. И сейчас я вижу ее слезы и ее улыбку и еще слышу последние мамины слова. Что с нами будет, а, Балерина?

Я больше не слышу ее слов. Слышу только смех и вижу слезы на ее глазах. Они полны света.

Мама поднимается. Она опирается и на ноги, и на руки. Давай, Балерина, говорит она, сегодня твой праздник!

Она выводит меня из комнаты по ступенькам вниз, к умывальнику в прихожей. Потом раздевает меня, моет и рассказывает. Она говорит, что мне пятнадцать лет, что апрель, что я родилась посреди весны и что сегодня я должна быть красивой. Она надевает на меня розовую юбку с бантиком на боку. Ой, какой красивой будет наша Балерина, восклицает она и причесывает меня. Я смотрюсь в маленькое зеркальце, которое висит на гвозде. Мне кажется, что я похожа на маму. Она причесывает меня и рассказывает. Вот так, и я буду красивая сегодня, говорит мама, потому что мой праздник и весна, там позади, за дверью, которая еще закрыта, на дворе и в поле. Рассказывает, что оно вспахано, поле, и пахнет, потому что отдыхает, и на нем уже нет больше сорняков. И причесывает меня. Я смотрюсь в зеркало. Я вижу поле, синее от утра, сорняки, высокие и тонкие, сорняки, которых становится все меньше и меньше, каждый раз, когда мама проводит расческой, и я знаю, что будет новый день. И я вижу поле, оно перекопано, перед собой, в зеркале его вижу, там где мое лицо и мамино. Добавим капельку духов, произносит она и проводит пальцами по моей шее. Меннен, рассказывает мама, подделка, но пахнет, как духи. М-м-м-м-м, говорит она потом, как хорошо пахнет наша Балерина. И я больше не вижу ее, маму, в зеркале, которое висит на гвозде, я знаю, что она идет на кухню и зовет, чтобы я тоже шла, что я красивая, чтобы я села за стол, что она даст мне кофе, и потом она рассказывает, что будут гости пополудни, что я получу подарки, и что Иван тоже придет.

Я думаю, Иван уже здесь. Я вижу кухню. Мы стоим у двери, на этот раз, не знаю когда, потому что не знаю, сколько новых дней уже прошло, и я не знаю, сколько раз я уже описалась, потому что было утро. Знаю, что мы стоим у двери, и Иван говорит, что нам надо помериться, чтобы узнать, кто из нас выше. Иван маленький. Он ребенок, думаю я, с ним может что-нибудь случиться. Я должна заботиться о нем. И я встаю на цыпочки, и все говорят: Ох, как быстро растет наша Балерина! Иван смеется и говорит, что станет врачом и что меня вылечит, когда вырастет, и все хлопают в ладоши.

Я смотрю на себя в зеркало. Еще раз. Я причесана. Потом смотрю в сторону кухни. Прохожу через дверь в угол около печки. Здесь лучше всего.

Здесь мне видно дверь, и я встаю на цыпочки. Потом мои пальчики болят. Я хватаю все, что попадется, и бросаю в дверь. Попадаю в нее, почти всегда. Если это тарелка, то она разбивается. Мама собирает осколки и гладит дверь. Всегда говорит, что ее надо будет покрасить. Дверь, и кухню, всё. Покрасить в белый цвет, говорит она.

Сейчас я в углу, где все хорошо. Мои пальчики не болят. На кухне только мама. Я знаю, что она делает. Кипятит платочки, потому что папа кашляет и плюет в них. И перед порогом плюет, иногда. Его сейчас нет. Он в баре с друзьями. Играет в карты, говорит мама. Он придет к обеду как всегда, когда новый день. Мама говорит, что он задохнется от кашля. Я вижу его, там, в прихожей, кашляет, потом заходит в кухню и смотрит в окно. Ничего не скажет, только мне: Ну, и как моя Балерина? И смотрит в окно. Знаю, что мама развесит платочки на веревке во дворе, позже.

Первым приходит почтальон. Почти всегда, когда новый день. Почтальон разговаривает, пьет, потом уходит через дверь. Потом мама развешивает платочки во дворе, и я смотрю через окно в кухне, из угла. Вижу платочки и думаю, что папа дома. Отчасти… Потом, когда почтальона больше нет.

Сейчас он здесь. Я слышу его шаги. Почтальона боюсь, потому что у него шляпа и тяжелые башмаки. Мама уже приготовила рюмочку. Он появится, войдет, поговорит и потом выпьет рюмочку. Он не сможет дышать, когда будет пить, и потом засмеется, и скажет: О-ля-ля!

Он уже здесь. Добрый день, Иванка, произносит он и что-то кладет на стол. Мама отвечает, что не верит рекламе, и что ее имя никогда не выпадет, и что миллионов ей не видать. Мама наливает рюмочку. На здоровье, говорит. Почтальон смотрит в рюмочку и рассказывает.

Я встаю на цыпочки. Слушаю его.

И? Как наша Балерина? Смотрит на меня. Не хочу, чтобы он смотрел на меня. Потом смотрит на маму. Она все еще перемешивает платочки в кипятке. Я вижу ее. Иванка, вы слышали последние новости? Говорят, что вот-вот отправятся на Луну, но все ж не так скоро.

Правда? — говорит мама и смотрит в кипящую воду. Я вижу ее.

Да! Еще годок-другой, не знаю когда! Но, вот вы мне скажите, зачем лететь на Луну, а?

Откуда ж мне знать! Может, нас слишком много…

На Земле?

Не знаю. Может быть.

Мама продолжает мешать. Большой ложкой. Я вижу ее. Вижу ее нос, подбородок, лоб, ее руку. Почтальон, вздыхая, берет рюмочку, пьет. Сразу всё, что в рюмочке. Я смотрю на него. Он не может дышать, открывает рот, держит его открытым, долго. Вот он вдыхает воздух, выдыхает. Сейчас улыбается. О-ля-ля, говорит. Поднимается, поправляет шляпу. Говорит еще что-то. Мне. Я думаю, что он говорит мне, потому что смотрит на меня. Я не хочу, чтобы он на меня смотрел, не хочу, чтобы почтальон мне что-нибудь говорил. Я начинаю подниматься на цыпочки, еще выше. Высоко. Я дрожу. Я не могу так долго стоять на цыпочках.

О-ля-ля, наша маленькая Балерина, а? Что скажешь, а? И смеется. Мои пальчики болят. Он продолжает говорить. Что скажешь, отправимся еще дальше, а? Полетим на Луну, а? Ты бы полетела на Луну, а? Ох, ты бы точно полетела. Да, если потребуется, потребуется, понимаешь, что мама сказала, а? Нас слишком много! А если нас будет слишком много, то нечего будет есть и придется лететь на Луну-у-у.

Я смотрю на него. До свидания, Иванка, прибавляет он и выходит в дверь. Потом. Я не могу больше стоять на цыпочках. Я хватаю стакан со стола. Бросаю его в дверь. Стекло бьется вдребезги.

Ох, Балерина, Балерина, говорит мама и сметает осколки стакана.

Я смотрю на нее. Мне страшно, если нечего будет есть и придется лететь на Луну. Еще годок-другой, сказал почтальон. Я не знаю, что такое год. Ни один, ни еще другой… Не знаю.

Мама выбрасывает осколки стакана. Смотрит на меня. Подходит ко мне, поправляет мои волосы, гладит меня. Я чувствую на щеке ее руку. Ой-ой, Балерина моя, ты не должна бояться, мы не полетим на Луну, мы останемся здесь, сколько Бог даст. Я и ты, все мы.

Мама знает, о чем я думаю. Иногда. Она знает. И я тоже. Знаю, она хотела бы, чтобы я смеялась, чтобы не плакала. Но я не могу смеяться, потому что почтальон все знает и потому что он сказал то, что сказал. Мама отодвигается. Я смотрю на нее. Она достает платочки из кипятка и выходит в дверь. Сейчас мне больше не страшно. Платочки уже висят, друг с дружкой рядом. Мой папа.

Я смотрю в окно. Мамы больше не видно. Вдруг. Вижу только платочки. Оглядываюсь на кухню. Рукой трогаю розовые бантики на одежде. Смотрю. Вижу печку, стол, холодильник и на нем пепельницу, буфет с тарелками и стаканами. Там есть и ложки. Я вижу полочку. На полочке коробка, из которой говорят и поют. Только если папа нажмет на кнопку. Включи грундиг, скажет мама, чтобы послушать погоду. Там на коробке лодка. Мама называет ее гондола. Она рассказывает, что такие лодки в Венеции, и что у них нет лампочек, у тех, что в Венеции. У нашей гондолы лампочки есть, и они иногда светятся. Смотрю на прикрытую дверь. Мама снова здесь. Говорит, что скоро обед, что будет папа, что приедет Карло с работы, Сречко с мамой, что придет Йосипина, тетя Элизабета и потом, к торту, еще Иван. Папа здесь. Я его слышу. Кашляет, плюет. Ворчит, что старый, и садится. Говорит, чтобы я села с ним как всегда, когда новый день. И я сажусь, всегда. Сейчас он мне рассказывает, что я красивая, что я большая, и держит меня за руку. Потом опять кашляет, там, в прихожей, и возвращается в кухню со слезами на глазах, от кашля, и опять берет меня за руку. Что новенького, Балерина? — спрашивает он меня. И я берусь за его ухо. Хватит, хватит, Балерина, говорит он потом, когда ему становится больно, и я еще больше выкручиваю ему ухо, потому что мне так нравится и я спокойна, если кручу ему ухо, это точно.

Мама накрывает на стол, просит, чтобы я поставила стаканы и тарелки. Сейчас она знает, что я не буду бросать их в дверь, сейчас она знает, что я поставлю их на стол. Беру тарелку. Каждую отдельно. Мама говорит: Положи ее сюда! Я кладу ее. Каждую тарелку, всегда одна и та же песня.