Читаем Остров Тамбукту онлайн бесплатно

Я случайно попал в «Китайские фонарики». Я думал, что переулок приведет меня в порт, а он уперся как раз в двери трактира. Я вошел и заказал себе стакан шербета. Смуглый слуга, прислонившийся к стойке, не двинулся с места. Когда я повторил заказ, он холодно пробормотал: «Нет шербета». — «Хорошо, дайте тогда лимонаду». Но и лимонада не оказалось. Только пиво и виски.

— Стакан воды! — сказал я и сел за столик. Я был очень утомлен и измучен зноем.

Слуга смотрел на меня равнодушно. Он, наверно, догадался, что я безработный иностранец, а в Александрии безработных больше, чем в любом другом портовом городе и, так же, как всюду, здесь их не считают за людей. Эти горемыки прибывают с четырех сторон света — разочарованные романтики и обезверившиеся мечтатели, прожженные авантюристы и воры, — скитаются по узким уличкам старого города или толпами ждут на набережной прибытия какого-нибудь парохода, чтобы осадить его как крепость в надежде получить работу; если им удается заработать несколько грошей и заморить червячка любым способом, они чувствуют себя самыми счастливыми людьми на земле. Египтяне их не презирают, но и не восхищаются ими — только безразличие можно прочесть в их глазах при встрече с ними.

— Вы что, не слышите! — сердито окрикнул я слугу. — А, может, и воды нет?

Он принес мне воду. Его пальцы оставили грязные следы на стакане. Я вышел, не прикоснувшись к нему, и выругал его на моем родном языке. Слуга — сохранил невозмутимое спокойствие. Я уже успел выйти на улицу, когда он быстро меня нагнал и попросил вернуться.

— Хозяин вас зовет, — сказал он учтиво и посмотрел на меня, как собака, которая боится быть побитой.

Я вошел за решетчатую перегородку трактира. На широкой тахте, покрытой тигровой шкурой, лежал белобородый старик с продолговатым лицом. Он курил наргиле, перебирая пальцами янтарные четки. Большие, круглые бусины поблескивали и тяжело постукивали. Лицо старика обрамляла длинная, посеребренная временем борода. Из-под фески, обмотанной белым платком, выбивалась поредевшая прядь седых как снег волос. На старческих губах сияла приветливая улыбка. Старик посмотрел на меня кроткими, мечтательными глазами и по-болгарски попросил присесть. Затем, затянувшись из наргиле, спросил, откуда я знаю болгарский язык. Я ответил, что я болгарин.

— Что? Болгарин? Из Болгарии? — старик уронил свои четки.

— Что в этом удивительного? — спросил я.

— Ничего удивительного, конечно... — ответил взволнованно старец. — Но дело в том, что и я из Болгарии... Я турок, но родился в Болгарии.

— Неужели? — в свою очередь удивился я.

Хозяин «Китайских фонариков» закрыл глаза и продолжал голосом, слегка дрожавшим от волнения:

— Помню город, в котором родился... Грязь и лужи по улицам, низкие хибарки, заиндевевшие стекла на окнах... Зимой — снег, холод, ветер свистит, воет... А летом — зелень, солнце, красота! Помню и страшную стрельбу из пушек — стекла трясутся и дребезжат. На площади скрипят семь виселиц, висят семь трупов, аскеры таскают хлеб и гранаты к укреплениям, днем и ночью тарахтят телеги по булыжнику, скачут в галоп турецкие офицеры, а между ними сам Осман-паша-гази, непобедимый, с золотой саблей на поясе...

Я с изумлением посмотрел на старца и спросил:

— Это ты не о Плевне говоришь?

Белобородый турок кивнул головой:

— Да, о Плевне, о Русско-турецкой войне. Тогда я был ребенком, но все помню. Русские войска геройски дрались, день и ночь нападали на укрепления около города, пушки не умолкали, но и паши здорово держались, не отступали. Но наступил голод — страшный, неумолимый — и пришлось отступить. Да, голод сильнее самой сильной крепости. Ока хлеба стоила ока золота. Тогда Осман-паша решил прорвать русскую осаду и уйти. Однажды ночью войска вышли из окопов и тронулись на запад. За ними двинулось и все турецкое население. Город уподобился разоренному муравейнику. Отец запряг лошадей, мы с матерью сели в телегу и тронулись в темноту. Впереди нас и за нами шли сотни людей — мужчины, женщины, дети. Телеги зловеще тарахтели в ночи. А когда мы приблизились к реке, русские пушки так начали стрелять, что земля тряслась; гранаты разрывались и все уничтожали. Вдруг что-то блеснуло над моей головой, ударил гром, телега подскочила, и я взлетел на воздух...

Старик замолчал и медленно затянулся наргиле. Взгляд его затуманился. Он вздохнул и тихо продолжил:

— Опомнился я в госпитале. Как сегодня помню: над моей койкой склонился мужчина с русой бородой, в белом халате — смотрит на меня и улыбается. Он перевязал мою рану, и мне стало легче. Принесли чай и сухари. Теперь я знаю жизнь и людей, пережил много радостей и горестей, но никогда не забуду сладкого чая, вкусных сухарей и улыбающегося русского. Когда я выздоровел, взял меня к себе наш сосед, дядя Рангел. От него узнал, что отец и мать были убиты гранатой, а я отделался легким ранением в голову. Время шло, я подрос. Тогда продал все, что осталось от отца и переселился в Константинополь. Но жизнь играет нами, как волны — ракушками. В Константинополе мне не повезло, дела пошли плохо. Переехал в Александрию. Тут счастье мне улыбнулось. На моих глазах много людей разорилось и многие достигли благосостояния. Слава аллаху — мне не плохо, но умру огорченный, что больше не довелось мне увидеть родного города. Смутно его помню, но стоит мне закрыть глаза, вижу и покривившиеся домики, и кривые улички, и зеленое поле, и синие горы на горизонте. Человек рождается, не желая этого, и умирает против своей воли, но когда он вдали от своей родины, в последний час своей жизни, он вспоминает то место, где родился. Человек подобен ласточке — никогда не забывает старого своего гнезда. Смерть влечет человека в родные места...

«Не смерть, а жизнь», — подумал я, но не возразил старику.

Хозяин «Китайских фонариков» смотрел сосредоточенно перед собой. Мне показалось, что его лицо потемнело, словно нечто его угнетало. «Правда, что тяжело быть вдали от родины, но еще тяжелее быть без родины, как этот человек», — мелькнуло у меня в голове.

— Ищешь работу? — спросил он, посмотрев на меня своими светлыми, добрыми глазами.

Я утвердительно кивнул головой.

— До сих пор что делал?

— Что попадется, — неохотно ответил я. — Разгружал пароходы в порту, таскал по складам тюки с хлопком...

— Понимаю. — Старец сочувственно кивнул головой. — Но ты не похож на грузчика. Спина у тебя недостаточно широка для тяжелых мешков, да и руки не годятся для грубой работы.

Он задумался, снова затянулся дымом и спросил:

— Хочешь работать в пустыне?

В пустыне? Я вздрогнул, вспомнив огненное солнце и накаленные пески. Днем адская жара, ночью холод. Сахара выплыла в моем воображении такой, какой ее описывают путешественники, исколесившие пустыню вдоль и поперек. С трудом выдерживают в ней даже феллахи — эти бедные египетские крестьяне.

— У меня есть друг, инженер, — продолжал старик, пустив дым через нос. — Он руководит постройкой большого оросительного канала в пустыне. Но это дело не для тебя. Надо придумать что-нибудь более подходящее. У тебя есть профессия?

— Нет. Делаю, что попадется.

— Странно! Молодой человек и без профессии... Плохо, очень плохо.

— Я учился... Был студентом на родине. Вначале изучал биологию, потом медицину.

— Врач? — удивленно посмотрел на меня старый турок. — И так опуститься?

— Злые люди изгнали меня с моей родины, — ответил я подавленным голосом. — Продали ее Гитлеру. Бежал, спасая свою жизнь. И теперь скитаюсь по белу свету, как перекати-поле.

При воспоминании о родине мне стало грустно. Со времени бегства из Болгарии, я часто вспоминал о близких мне людях, с которыми жил и вместе боролся. Горечь еще больше усиливалась оттого, что мои товарищи продолжали борьбу за свободу, а я был принужден скитаться по чужим* странам, среди чужих людей, голодать и мучиться вдали от родных краев. Но другого выхода не было. Я должен был бежать, чтобы спасти свою жизнь. Много моих сверстников и людей постарше, борцов против фашизма, тоже бежали из Болгарии, кто когда. Некоторым из них, более счастливым, удалось попасть в Советский Союз, о котором мечтает каждый из нас, но другие скитались из одной страны в другую, не будучи в состоянии пустить корни на чужой земле. И они страдали, как я, но это меня не утешало. Я непрерывно думал о моей прекрасной родине и твердо верил, что рано или поздно темные силы будут побеждены и — я снова вернусь домой. Эта надежда меня поддерживала и давала силы выносить самые тяжелые невзгоды.

— Понимаю, — кивнул головой старик. — Когда-то и я скитался, как ты, но потом все устроилось. Нужно иметь терпение. Сколько бы мы не торопились, мы не можем опередить времени. Я найду тебе работу, а до тех пор ты получишь у меня стол и квартиру. Не возражай, это пустяк.

Я поблагодарил доброго человека. Он крикнул слугу и велел показать мне будущее жилище.

Маленькая каморка в низкой пристройке во дворе была довольно уютной для человека в моем положении. И пища была совсем приличной. Мехмед-ага, старый содержатель «Китайских фонариков», привязался ко мне и полюбил как сына, может быть, потому, что был совсем одинок. Я ничего не делал и по целым часам бродил по узким уличкам старого города, иногда заходил и в новые кварталы с огромными зданиями и широкими бульварами. Потом возвращался в «Китайские фонарики» и рассказывал Мехмед-аге о городе, в котором он родился. Старик перебирал четки, мечтательно глядел через решетчатую переборку и снова и снова расспрашивал меня о Плевне...

Трактир «Китайские фонарики» находился в одном из узких переулков Александрии, вблизи порта. Он походил на древние катакомбы, в которые вели стертые каменные ступени, подобно ступеням в древних гробницах фараонов. Закопченный потолок опирался на три деревянных столба, изъеденных временем и засиженных мухами, а деревянный пол гнулся и скрипел под тяжелыми шагами матросов, как корабль во время шторма. Единственное окно с грязными стеклами осевшее ниже уровня замощенной булыжником улицы, пропускало слабый, сумеречный свет. Даже днем посетители почти ощупью находили столики и стулья. Но днем посетители появлялись редко. Иногда случайно забредал еще не вытрезвившийся матрос и требовал виски без соды, чтобы опохмелиться со вчерашнего, или грузчик, перед тем как идти на работу, заказывал рюмку желто-зеленой водки отвратительного вкуса. Но к вечеру, когда зажигались электрические фонари, трактир оживлялся. Бумажные китайские фонарики, висевшие по стенам, излучали разноцветный свет. К потолку были прикреплены и другие пестрые бумажные украшения — желтые слоны и красные пантеры, синие львы и черные гиены, зеленые попугаи и фиолетовые обезьяны, которые при вечернем освещении выглядели еще более причудливыми. Шарманка в углу поблескивала черным лаком. Грустными звуками она привлекала матросов, как Орфей — горы и леса, и умиляла их, как Амфион — зверей. Едва заиграет она вечером, и матросы шумно вваливаются в трактир и располагаются вокруг грубо сколоченных столов.

Содержатель «Китайских фонариков» никогда не появлялся в трактире при посетителях. Потому ли, что презирал матросов, которые шумели и буйствовали, или потому, что завидовал их молодости — не знаю. Отделенный решетчатой перегородкой за стойкой, он отдыхал на мягкой тахте и задумчиво смотрел перед собой. В такие минуты созерцания он ни на секунду не выпускал изо рта янтарного мундштука, и табачный дым клубами струился над его головой. О чем он думал? О вселенной, о людях, о жизни? Кто может сказать, о чем думает такой старик? Волнения жизни его не трогали потому, что сердце было глухо к земным радостям.

Мехмед-ага закончил счеты с жизнью и спокойно ждал смерти. А я был молод и думал: «Унизительно сидеть на чужой шее и знать, что ты не заработал хлеба, который ешь». Нужно было во что бы то ни стало поскорее найти себе работу.

Однажды мне удалось устроиться на разгрузку одного парохода. Вечером принес заработанные деньги Мехмед-аге, но он отказался их взять.

— Что ты себя изводишь, парень? — упрекнул он меня. — Твои муки стоят больше пяти грошей, которые ты получил. Эта работа не для тебя. Потерпи, пока я не найду тебе более подходящую.

Но дни текли серые и скучные, а «подходящее» не находилось. И я решил бросить Александрию, отправиться куда угодно, хоть на край света, но найти работу.

Все пароходы, шедшие из Европы в Индию и Австралию, заходили в Александрию, но я не мог сесть ни на одни из них, так как у меня не было ни денег, ни паспорта. Единственное, что мне оставалось — поехать в Австралию, на рудники. В Александрии английские компании набирали рабочих на эти рудники, сажали их на пароходы и отправляли на далекий континент. Много молодых шахтеров и Австралии было забрано в армию, и компании усиленно старались заместить их людьми, нуждающимися вроде меня. Они не интересовались ни национальностью, ни прошлым тех, кто желал идти на рудники, не требовали от них никаких документов. Достаточно было человеку подписать договор на пять лет и сесть на пароход, и он доставлял его на другой конец земного шара. Я решил добровольно пойти на каторжный труд в эту далекую и неведомую страну.

Когда я поделился моим решением с Мехмед-агой, он посмотрел на меня с сожалением и сказал:

— Рудники в Австралии — настоящее кладбище. Что тебе вздумалось живым себя похоронить?

— Я не могу ждать ничего лучшего.

— Почему же? Ты можешь отправиться на какую-нибудь плантацию на островах в Индийском океане. Там, по крайней мере, будешь работать на солнце и чистом воздухе, а не под землей. Я видел людей, вернувшихся из рудников в Австралии с расшатанным здоровьем, одной ногой в могиле.

— Я здоров, выдержу, — упорствовал я.

Мехмед-ага скорбно покачал головой и вздохнул:

— Хорошо, поезжай. Но знай, что это безумие.