Читаем Путь на моря (из сборника "Ради жизни на земле") онлайн бесплатно

Днем она гуляет с внучкой в садике возле дома. В меру седая, в меру располневшая женщина. И одета она в строгом соответствии со своим возрастом: приглушенные тона, никаких украшений. И оттого, что дом, в котором она живет, ничем не отличим от множества точно таких же пятиэтажек и возле каждого бабушки с внуками, выделить ее очень трудно. Да и зачем? Она старалась делать честно свое дело, ничего более. И до войны, и после. К тому же столько лет минуло! Стоит ли ворошить прошлое?..

Ее прореженные временем ресницы страдальчески вздрагивают. И я невольно думаю, что, может быть, она и права. У нее розовощекая внучка, милые, интеллигентные дочери, дом, как говорится, полная чаша.

Над красно-кирпичными трубами Выборгской стороны плывет по-весеннему высокое солнце, и в открытую форточку так тянет чуть горьковатым запахом бархатных, вот-вот готовых лопнуть почек…

Стоит ли вспоминать? Тем более что я собираюсь расспрашивать ее о времени, тяжелом для всех, кто его пережил: 1942 год, весна, полуостров Рыбачий.

Так вот, стоит ли? Не лучше ли бросить это дело? И сам себе отвечаю: нет, нельзя. Хотя бы ради ее внуков. Чтобы знали, чтобы помнили. Чтобы не допустили. Ни за что. Никогда.

Итак, решено.

— Вера Михайловна, расскажите, пожалуйста, о себе. Всё, с самого начала.

И она стала рассказывать.

Родилась и выросла в городе Горбатове, на Оке. Впрочем, город — это, наверное, слишком громко. Скорее, то был городок с кое-как мощенными улицами, подсолнечной лузгой под ногами. И множеством лавок и лавчонок. Среди них «Веревочно-канатная торговля на Оке». Владелец — Михаил Николаевич Корольков, отец. Дела идут неплохо. Где-где, а на Оке канаты всегда нужны. Почитай, у каждой коряги лодка причалена.

Но Михаил Николаевич особо радужных надежд на процветание не питает. Нэпу скоро придет конец, газетные полосы пестрят словом «индустриализация». Какая уж тут канатная и веревочная торговля…

Впрочем, нельзя сказать, чтобы в семье враждебно относились к новой жизни. Мама, урожденная Турушина, еще не забыла пахнущие свежей типографской краской листовки. Их тайком приносили в дом приятели старших сестер, длинноволосые молодые люди в потертых студенческих тужурках. Среди них всеобщий любимец, Арсений. Однажды старшая сестра, Маша, загородила низкорослого Арсения своим пышным кринолином. Тогда в контору турушинской фабрики пожаловали полицейские чины.

Вскоре Арсений уехал из Шуи. И только много лет спустя Иван Александрович Турушин углядел в газете фотографию наркомвоенмора Фрунзе и ахнул…

Любит мама вспоминать беззаботное детство в Шуе, большой, гостеприимный дом отца.

А вот Верочке, ее дочери, не до воспоминаний. Надо сдать нормы на значок «Будь готов к труду и обороне» и потанцевать с подружками, а завтра контрольная, которую надо обязательно написать на «оч. хор.» — «очень хорошо», ибо решено, что она будет врачом, а какой же врач без знаний?

Впрочем, на пути к заветному диплому вскоре стали препятствия куда более серьезные, чем школьные отметки.

Страна предоставляла возможность учиться в техникумах и вузах прежде всего детям рабочих и крестьян. А у Верочки анкетные данные ни в какие ворота не лезут: отец нэпман, а дед и того хуже…

На семейном совете было решено: она едет в Ленинград, к дяде. Дядя инженер, а дети инженеров приравниваются к детям рабочих. Так в ее жизнь вошел город над Невой.

Поначалу он ошеломил чеканной красотой дворцовых фасадов, обилием серебряной от солнца воды, гулкостью каменных переулков. А потом она полюбила Ленинград со всей пылкостью шестнадцатилетней провинциалки, и постепенно стал он родным для нее.

Дядя пропадал на заводе, в просторной холостяцкой квартире все дела вершила домработница, добродушная женщина, с которой у Верочки установились самые приятельские отношения.

Прошумело лето. Однажды Верочка вбежала в квартиру с ликующим: «Ура! Приняли!» Она стала студенткой медицинского техникума. Но тут ее подстерегала беда.

В Ленинграде шла паспортизация. А времена были суровые. Михаил Николаевич Корольков, имевший частную собственность, числился «лишенцем», то есть был лишен избирательных прав. Это означало, что Верочку могли выписать из Ленинграда, исключить из техникума. Так оно и получилось. Никакие хлопоты не помогли. Соседка надоумила: «Поезжай, девонька, в Москву, к самому Калинину».

Трудно сказать, как повернулась бы ее судьба, не познакомься Верочка в поезде с молодым военным. Звали его Борис, и, судя по всему, должность у него была не маленькая. Он помог Верочке попасть на Моховую, провел на третий этаж. Ленинградскую студентку принял усталый человек с красными от недосыпания глазами. Секретарь товарища Калинина. Выслушал, что-то записал и велел ждать в приемной. Спустя час ее пригласили.

Сколько лет прошло, а она до сих пор помнит, как был одет Калинин: темно-синий костюм, черный галстук. «Ваш вопрос решен положительно. Учитесь и работайте честно».

В 1936 году Вера Королькова окончила техникум и стала помощником государственного санинспектора по промышленному надзору. Звучала должность внушительно, а сводилась к борьбе за чистоту. Ох и отчаянно воевала Вера за бочки с питьевой водой, за урны для окурков, за чистые спецовки! Видавшие виды начальники только покряхтывали от воинственных наскоков пышноволосой инспекторши!

Работа Верочке так понравилась, что, поступив в Первый медицинский, она выбрала санитарный факультет.

3 сентября 1939 года первокурсников направили в Старую Руссу на трехмесячные военные сборы. Время мчалось стремительно, словно курьерский поезд, и едва успели хоть немного понять, что это такое — армия, — как надо было уезжать. И тут как гром среди ясного неба: война с Финляндией.

Два кубика в петлицах, чуть сдвинутая набекрень ушанка. Королькова начинает действительную службу в 21-й авиационной дивизии Ленинградского военного округа. Истребители взлетали с ледового аэродрома озера Вейма, под Кингисеппом. Бои были жестокие, а тут еще мороз. Появились первые потери…

Командир полка и комиссар стучали в квартиры комсостава: «Мужайтесь, ваш муж…» И короткий, раздирающий душу крик, запрокинутое в беспамятстве лицо…

Вера Королькова была тут же: с нашатырным спиртом, с камфарой…

Как-то во время дежурства на аэродроме сказали: «Приготовьтесь, сейчас потребуется ваша помощь». И действительно: истребитель шел на посадку как-то странно, наклонясь набок.

Когда подъехали к самолету, увидели привязанного к правой плоскости летчика. Он был ранен в голень, кости раздроблены, на унтах кровь…

Вера наложила жгут на бедро раненому, повезла его в лазарет. Он то и дело терял сознание, бредил: «Эх, мазилы… Бей!»

Самолет Александра Ивакина загорелся после того, как он сбил истребитель противника. Пришлось прыгать с парашютом. Финны кружили рядом, одна из пулеметных очередей прошла по ноге. Парашют отнесло на чужую территорию, там уже заводили аэросани…

Все это видел в воздухе командир звена. Он посадил свой «ястребок» возле распростертого на снегу Ивакина и, так как в одноместную кабину второго человека не посадишь, привязал товарища к плоскости. Так они и взлетели.

В лазарете Ивакину ампутировали правую ногу до колена, а через несколько дней отправили в окружной госпиталь. Сопровождала его Королькова. Так попросил летчик. Завязалась переписка. Ивакин писал, что уже может стать на протез, что врачи советуют пойти на преподавательскую работу, а он ни в какую — только небо. Потом письма приходить перестали…

Война с Финляндией кончилась, но расторопный лекпом пришелся по душе командованию. «Подавайте документы в Военно-медицинскую академию, мы поддержим». Вера так и сделала, и в ожидании вызова вернулась в Ленинград. Но с академией, к сожалению, ничего не вышло. Принимали только кадровых военных, а Королькова к тому времени уже числилась в запасе. Пришлось идти на прежнюю работу, санинспектором. «Поработаю полгода, а там восстановлюсь в институте». 22 июня 1941 года началась война…

Уже двадцать третьего она была в военкомате. «Документы на вас готовы, утром на сборный пункт». Дядина домработница исхитрилась засунуть в вещмешок роскошный махровый халат: «И спать в нем можно, и вместо одеяла будет». Угрюмого вида старшина приказал халат оставить: «На фронт едете, не куда-нибудь!»

Шли по Лиговке колонной по четыре, шинели в руках, вещмешки за спиною. Шестьдесят девушек — шестьдесят медсестер. Все молодые, востроглазые. Старушки вздыхали, осеняли крестным знамением:

— Господи, этих-то зачем?

А Верочке было тревожно и вместе с тем отчаянно. Неудержимо звал к себе фронт…

До Мурманска доехали быстро. Эшелон проскакивал станции, даже не снижая хода. Едва успели разгрузиться, как услышали вой сирен, гудки пароходов. «Воздушная тревога!» И вслед за тем прижимающий к земле отвратительный свист падающего металла!

Спали в ту ночь в школе, на полу. Впрочем, какая тут ночь! Незакатное солнце пялило глаза, переговаривались на рейде суда. Под шинелями шептались:

— Ой, девочки, хорошо бы на флот!

— Ишь чего захотела! А в армии что, не люди?

На флот попали три девушки, медсестрами на мотоботы. Две утонули, третья доплыла до берега. Седая.

Веру определили в летную часть. «Вы у летчиков служили, работу представляете». Пришлось ехать в обратном направлении, в укрытый со всех сторон мохнатыми сопками Кировск. Так случилось, что Великую Отечественную войну Королькова начала фельдшером в одиннадцатом батальоне аэродромного обслуживания 14-й армии. Здесь было сравнительно спокойно, тишину нарушали разве что самолеты, взлетавшие в белесое небо…

Медпунктов было два. Один в казарме, другой в землянке, вырытой неподалеку от летного поля. Между землянкой и батальоном — пять километров. Когда наступила зима и замела пурга, эти пять километров стали ощутимыми. В продутой насквозь кабине газика не спасали даже валенки…

Благо, кто-то из солдат принес в медпункт щенка. Щенок прижился, и скоро его лай слышался во всех концах батальона.

Бойцы окрестили щенка озорно и зло — Рюти (по имени тогдашнего финского премьера). Когда надо было ехать на аэродром, щенок увязывался за Верой и в газике дремал у нее в ногах. Все же было теплее…

Как-то раз щенок попался на глаза комбату. «Пристрелить пса!» Через час кто-то уже разрядил в Рюти винтовочную обойму. По счастью, ему только прострелили лапу. Вера выходила щенка, тайком отправила в город. Война уже начала оборачиваться к ней всеми своими сторонами. Взгляды, которые нет-нет да и ловила на себе военфельдшер, были далеко не братскими… Единственная женщина на несколько сот здоровых, молодых мужчин.

И хоть бы одна подружка, с которой можно выплакаться, поделиться сокровенным… Привыкнуть к такому было трудно.

Шли дни, недели, месяцы… Уже докатились до батальона леденящие душу рассказы о блокаде, уже десятки близких Вере людей отвезли в санках на Пискаревку, на остров Декабристов. А что же она?.. Мысли об этом засели, как кость в горле, мучили, не давали спать по ночам. «Меню-раскладка», «График помывки личного состава»… Разве ради этого она надела военную форму, пошла воевать?!

Случайно Вера узнала, что отбирают медиков на Северный флот. Она взмолилась: «Возьмите меня, пожалуйста!» Врач-майор, внимательно посмотрел на нее:

— Вы представляете себе, что это такое — плавать на санитарном судне?

Вера закивала, хотя конечно же ничего такого не представляла.

В начале марта 1942 года ее назначили фельдшером на МСО-3.

Когда Верочка впервые подошла к полуразрушенному причалу, к которому швартовались санитарные суда, навстречу из-за вставших на дыбы чугунных балок, груды битого кирпича выскочила девушка во флотской шинели.

— Ты?! — Вера с трудом узнала в худющей дивчине с лихорадочно блестевшими глазами Тосю Клементьеву, с которой подружилась в эшелоне.

— А ты к нам? Верка, это такой ужас! Это как в мышеловке!

Тут я позволю себе два отступления. Первое относится к человеческой памяти вообще и к памяти о войне в частности; во втором речь пойдет о Мурманске марта 1942 года, о полуостровах Среднем и Рыбачьем. Без этих отступлений ужас, который разглядела Верочка в глазах Тоськи, будет вряд ли понятен читателю..

Признаюсь, когда Вера Михайловна сказала мне, что она плавала на МСО-3, я усомнился. Во время войны мне довелось быть на Северном флоте, но о санитарных судах с таким названием я не слышал.

— А как это понимать: МСО?

— Медико-санитарный отряд, — ответила Вера Михайловна.

Тут уж я засомневался окончательно. По-всякому назывались суда, но чтоб «отряд»? Как говаривал мой бывший командир капитан 1 ранга Рыбалко, «конец белого света — и только!». И в то же время в военном билете Веры Михайловны, в графе «Прохождение службы», черным по белому записано: «МСО-3, Северный флот». Что за чертовщина?!

Я как раз работал в Центральной военно-морской библиотеке, подыскивал нужные мне материалы. Находится библиотека в Ленинграде, в сумрачном здании бывшего Инженерного замка. В ее высоченных, отделанных полированным деревом книгохранилищах трудились великие знатоки всего, что относится к истории флота. Но даже они ничем помочь мне не могли. Перечня судов Северного флота времен Великой Отечественной войны в библиотеке не было.

— Позвоните в Центральный военно-морской музей, — посоветовали мне. — Анатолий Иванович Савченко должен знать. Уж если он не знает…

Анатолий Иванович знал. Через несколько минут он диктовал мне по телефону список санитарных судов: «Воронеж», «Вятка», «Вологда», «Карелия», «Герцен»… Никаких МСО в перечне не было. А ведь это официальный документ!

Тогда я взял в библиотеке книги об обороне Заполярья. Их оказалось достаточно много. Я читал эти книги одну за другой и уже потерял надежду докопаться до истины, как вдруг…

«Наш малый охотник сопровождал баржу с боеприпасами и МСО-3, зверобойный бот типа «Алеут», приспособленный под санитарное судно», — читал я, еще не веря в такую удачу! А написано это было в книге воспоминаний североморцев, изданной в Мурманске в 1975 году. Были все-таки МСО, были!

Но вот ведь что печально: получалось, что эти героические суденышки, спасшие столько человеческих жизней, сохранились в памяти считанных людей. Они, МСО, даже не числятся в списках без вести пропавших кораблей!

Вот ведь что бывает с нашей памятью вообще и с памятью о войне в частности.

А теперь о Мурманске 1942 года. Город горел. Если в 1941 году случались недели, когда воздушных налетов не было, то теперь фашисты бомбили город постоянно. 5-й немецкий воздушный флот неукоснительно выполнял директиву Гитлера как можно скорее разрушить сооружения порта Мурманск.

Город был преимущественно деревянным с толевыми и драночными крышами, и едва успевали сбить пламя с крыши одного дома, как загорался следующий. Фугасные бомбы рвали в клочья причалы, вздымали в воздух склады. Впрочем, послушаем очевидцев.

Вспоминает бывший капитан порта Г. В. Вольт: