Читаем Такие разные мечты онлайн бесплатно

После долгого ожидания Мэри перешла дорогу и наконец оказалась на другой стороне. По всем правящим в мире законам и нарушениям она могла бы сделать это и раньше, но горящим красным знак человека на пешеходном переходе просто не позволял ей этого сделать.

Красный человек исчез, под ним возник другой, зеленый - Мэри наконец перешла дорогу, на которой до горизонта с обеих сторон не было автомобилей. Мэри перешла ее в полном одиночестве, без людей. «Всегда в одиночестве», - мелькнула мысль в голове Мэри. Мелькнула и пропала. Как тот красный, а затем и зеленый человечки.

Итак, Мэри оказалась на другой стороне. Она ждала этого. Теперь до воды оставалось совсем немного. Неспешно, словно ей некуда было спешить - но ей действительно некуда было спешить, - она зашагала по асфальтированной дороге, отгороженной от набережной невысоким каменным ограждением, едва достающим до ее бедер. Эта высота дразнила, и все же Мэри продолжала идти прямо. Вскоре в ограждении наметилась выемка - проход. Мэри достигла его, не изменяя темпу своих шагов. Не медля, но и не спеша, спустилась по ступеням, так же, как ограждение, каменным, и ее ноги наконец ступили на песок.

Мэри ждала этого.

Выйдя из дома, она отправилась искать пляж. Правда, сейчас, думая о том моменте, Мэри не могла вспомнить, где же дом, из которого она вышла, и даже как он выглядит она не помнит. Она хорошо помнит, почему решила выйти из него и искать пляж. Еще, если захочет, Мэри знает, что может почувствовать свой дом, рассказать, но лишь исключительно себе самой, своими словами, каков тот дом, из которого она вышла - вышла изначально. Великий сияющий дом. Но вот дом-жилище, которым обладают здесь, похоже, многие, почти все, кажется, и она скорее всего тоже, Мэри вспомнить не могла.

Она хорошо помнила путь. Сияющий путь от великого дома, и этот, короткий и более простой - тоже. Он начался незадолго до пешеходного перехода. «Возможно, и мое жилище где-то неподалеку, - подумала Мэри, оглянувшись, - на той стороне. Я вспомню и вернусь в него, если захочу. Наверное, это удастся. Если в этом будет необходимость мне».

Песок быстро запачкал ноги, но Мэри это понравилось. Ей нравилось шагать сейчас по песку, больше, чем по дороге, не отрывая глаз от своих ног в сандалиях. Ей нравилась всякая обувка, туфли, но эти сандалии ей нравились особенно. Словно из ниточек собранные, словно на одном обещании держащиеся… «Да, обещание», - подумала Мэри одновременно с грустью и с облегчением. С грустью - потому что и ей было дано обещание. С облегчением - потому что она, похоже, переставала ждать, что оно будет сдержано в итоге.

Не только сандалии были по вкусу Мэри, но и платье, и шляпка. «Они словно обладают возможностью дополнять меня, - думала она, вышагивая по пляжу то в одну сторону, то в другую, - словно говорят на понятном мне одной языке, в конечном счете донося миру то, что хочу сказать я. Как такое возможно? Какие-то вещи! Просто удивительно!»

Мэри внезапно сменила курс. Словно корабль с чудаковатым капитаном во главе. Теперь она двигалась прямо на воду. «Почему я вышла? - размышляла она. - Зачем пришла? Почему сейчас?» Люди сейчас были вдалеке от нее. «Как и всегда, - подумала Мэри, бросив быстрый взгляд по сторонам, - в одиночестве». Но горечи или сожаления в ее мыслях не было. По этому поводу - не было.

Сбросив сандалии с ног, Мэри прилегла недалеко от воды. Одну ногу она вытянула на песке, другую согнула в колене. Обе руки она сложила за головой, и теперь могла спокойно наблюдать за изменчивым небом. Ветер, дующий то с одной стороны, то с другой, тонкая, податливая, ткань платья - Мэри почувствовала себя великолепной скульптурой в глазурованном каркасе красок, оставленной кем-то на берегу. «Ты же обещал!» - прокричал внезапно, с надрывом, голос в голове Мэри, и она от усталости закрыла глаза. Мэри поняла, что голос прокричал не у нее в голове, а у нее в сердце, глубоко в сердце, в этом странном музее впечатлений, чувств и надежд, а потому от услышанных слов ей стало еще больнее.

Мэри лежала на берегу, больше не чувствуя себя скульптурой божества, чьим-то гением, подарком Небес - земле. Она даже не чувствовала себя женщиной или человеком. Да и как она могла? Мэри являлась сейчас лишь тенью того, чем она когда-то была. По крайней мере, так она себя сейчас ощущала. Различные образы, фразы, голоса снова и снова врывались в ее сознание, словно ветры в незапертые окна и двери дома. Часть из тех образов имела какое-то отношение к правде, а часть была, похоже, просто выдуманной. То же самое и с голосами. «Да, но кто выдумал их?» - подумала Мэри недовольно и открыла глаза.

Ей вдруг показалось, что он рядом. Еще не здесь, но где-то поблизости. Мэри могла поклясться, на секунду, другую, она явственно ощутила его.

Что это было?

Очередная выдумка?

– Но ты же обещал… - сорвалось беззвучно с пересохших, покрывшихся белой корочкой губ Мэри. Никогда - никогда она еще не испытывала такого негодования.

Мэри села, подтянув к себе ноги, погрузив руки в горячий песок, оказавшийся горячим только на поверхности. Внутри он оказался холодным - холодным, как ее внутренности. И она стала смотреть на отдыхающих в отдалении людей, надеясь, что пройдет вечность, другая, и ей не придется ничего менять. «Так и буду сидеть, - решила Мэри. - И никогда не состарюсь, не умру. Никогда не начну ничего снова».

День еще даже не задвигался в сторону заката, а с Мэри уже кое-что случилось. А она-то считала, что просидит здесь неизменную вечность. Возможно, у вечности, у перемен, были на нее свои планы.

На смену отдыхающим взрослым в стороне пришли играющие дети. Ветер задул с новой силой, и тут до Мэри дошло. Это не стало большим откровением для нее, она уже знала то, что прошло через ее ум буквально мгновение назад, и до этого проходило не раз в прошлом, границы которого обозначить здесь сложнее, чем кажется, просто она наконец-то посмотрела на это, а не сделала вид, что ничего не замечает, что ничего не происходит. «Да, я впустила тебя в свой дом, - заговорила Мэри про себя и для себя, - в свой собственный великий сияющий дом, в храм своей души. Да, мы были в нем счастливы настолько, насколько могут быть счастливы двое, пусть и совсем недолго. Ты дал обещание, уходя, что непременно вернешься, но не сдержал его. Я ждала сотни лет, десятки тысяч дней, и я выбрала в итоге покинуть тот дом и пройти долгий и одинокий путь в поиске нового значения всего, и вот, я нисколько не жалею об этом. Потому что я нашла, что искала? Нет - потому что это было мое решение».

Через минуту, другую, Мэри нашла себя на песке, кажется, что снова нашла себя на песке, как когда-то раньше уже находила себя не раз. То на песке, то еще на чем. Нашла мирно дышащей и глядящей на играющих вдалеке детей, с рукой на своем округлившемся, но притом пока еще довольно мягком и небольшом животе. Она думала о доме-жилище, в который ей внезапно захотелось вернуться, расположение и вид которого больше не являлись загадкой, когда она услышала позади себя неспешно приближающиеся шаги. Мэри не обернулась, ничего не сказала - продолжила сидеть и наблюдать за детьми, перекидывающимися яркой пластиковой тарелкой, едва сдерживая улыбку на своем лице. Она думала об этих шагах за ее спиной, и любимых обнаженных ногах, которых их рождали. Она знала, какую-нибудь вечность, другую, тому назад они неслись через огонь и ветер так быстро, так быстро…

И вот они достигли ее как раз вовремя.

Знакомый голос позвал ее по имени. Мэри обернулась. И Мэри улыбалась.

Бабушка вышагивала по коридору вперед-назад вот уже битый час. До этого она вышагивала по кухне. А до того – по спальной комнате. И в каждом случае час был битым. «Битый час, битый час», – повторила про себя бабушка, словно на автомате, сцепив морщинистые руки в замке за спиной. Довольно-таки прямой спиной, нужно отметить! Затем, не перестав шагать, она спросила себя: «А с чего это, интересно, час битый?»

Если бы кто-то сейчас смог остановить бабушку и спросить, а чего это она, собственно, вышагивает то в одной части своего дома, то в другой, она бы не ответила. Идея остановить бабушку сама по себе уже амбициозность – да и кто бы в конце концов стал это делать? Бабушка-то давно живет одна, за запертыми дверьми. На самом деле, было бы очень хорошо, если бы кто-нибудь все-таки, пускай и не останавливал сейчас бабушку, но задал бы ей этот вопрос. Да, это бы оказалось очень полезно.

И вот, удивительное дело, она задала его себе сама. В коридоре полном шкафов, комодов, тумб и этажерок с одеждой, обувью и аксессуарами полувековой, а в каких-то случаях и большей давности. Бабушка даже остановилась на мгновение, другое, в смысле, перестала шагать, вопрос прозвучал в ее голове, словно гром в пустыне – обезоруживающе. За первым вопросом последовали другие. Словно самолеты в день объявления войны – какой именно? бабушка была свидетелем не одной! – со страшными звуками они полетели над ее поредевшей белой головкой. Вжух! – в одну сторону. «Когда это началось?» «Почему ты вообще принялась?» Вжам! – в другую. «Когда ты в последний раз спокойно сидела, листала книжку, пила чай с печеньем?» Бум! – теперь вверх. «Ты завтракала сегодня?» «Вчера ты – ужинала?» Бам! – вниз. «Что было вчера?» «А днем ранее?» И снова: Вжух! Вжам! «На прошлой неделе – скажи!» «Что не так, дорогуша, что случилось?» Бум! БАМ! Из всех возможных ответов пришел лишь ответ на последний вопрос, который также, случайно или нет, был первым. Да и тот не легко пришел, не сразу. Попробуй, называется, пробиться! Во имя Истины, всего, что Она для нее сделала, всего, что Она для нее значила, бабушке пришлось собраться с силами, отбросить все ненужные свои мысли и переживания. Все отбросить, конечно, не получилось – это могло бы стать ее прощанием с жизнью, – но отодвинуть от себя немного все-таки удалось. Словно ведомая кем-то за руку, не такая резвая, как минуту назад, бабушка прошла в конец коридора, по которому вышагивала, к запертой двери, ведущей на улицу, порог которой она не пересекала одному лишь Богу на Небесах известно сколько лет. Лишь изредка она отпирает и приоткрывает ее, чтобы забрать очередную посылку с едой или новыми старыми книгами и оставить почтальону записку и денег на следующие. В вечном, сыром полумраке, в ароматах обойной плесени и букетов завядших в пыль цветов, бабушка поглядела в небольшое овальное зеркальце на стене, и с ее бесцветных, тонких, словно старая хлопковая нить, губ, следом за скрипом древней половицы сорвался тот самый пробившийся ответ:

– Время, – проговорила бабушка не своим голос, голосом тысячелетней мумии, – со мной случилось… время.

И от этого слова ее тело стало холоднее обычного, просто ледяным. Внутри и снаружи.

Она не сумасшедшая, не дура – «Хотя, – вдруг подумала бабушка, – разве кто-то в здравом уме может утверждать нечто подобное?» – она прекрасно понимает, что происходит. И она помнит тот день, полвека тому назад, когда это случилось. Когда с ней случилось то самое время. А может, ей лишь только показалось тогда? И кажется теперь? В любом случае, в тот день или на следующий, парой, тройкой лет позже, оно все равно бы случилось с ней. Ибо результат происшествия очевиден – на лицо, так сказать. Зеркало не может врать. «Да черт с ним, с зеркалом! – раздраженно, в гневе подумала бабушка, – мои собственные глаза, мои ощущения – они не могут врать!»

Бабушка отошла от зеркала, но больше не шагала вперед-назад. Ни по коридору, ни где-либо еще в доме. Желания нет, поняла она. Хорошо это или плохо, бабушка не знала. Желание, желание… Очередное не-желание. «Неужто, и правда, конец мой близок?» – посетила ее внезапно мысль, от которой ей не стало плохо. По крайней мере, ей не стало хуже, чем было.

Бабушка прошла по коридору, в другой его конец, и свернула налево. Подошла к очередной двери и, не колеблясь, не задумываясь, толкнула ее от себя: та стояла слегка приоткрытой и сквозняк, словно ребенок, баловался с ней.

– Битый час, – шепнула бабушка в темноту, которая в следующую секунду рассеялась перед ней, словно облако пыли.

Оказавшись в гостиной собственного дома, она слегка растерялась, не знала, куда идти, что делать. Бабушке показалось, что ее словно ударили по голове с размаха чем-то большим. Не обязательно тяжелым – но точно большим. Обойдя помещение по кругу, сначала в одну сторону, затем в другую, по часовой стрелке, затем против, будто старая болонка, сорвавшаяся с поводка и затерявшаяся на поляне в лесу, она наконец встала перед единственным здесь окном. Плотные, непонятного цвета занавески на нем почти полностью преграждали путь царствованию света, творившемуся сейчас снаружи. Все вернулось к ней в одночасье. Кто-то опять, словно ударил ее по голове…

Такой она всегда была женщиной – назвать ее красоткой язык бы ни у кого не повернулся. Скорее, была она чудачкой. И по поведению, и внешне тоже. Но такой скромной чудачкой, если можно так сказать – без излишеств. Невысокого роста, с телом, как у мальчишки, волосами кудрявыми и недлинными, восхитительного, золотистого цвета. Словно херувим с картины. Так она сама про себя всегда и думала. Вот увидела херувима как-то по юности на картине в музее – и стала так думать. Что это был за музей, она, конечно не помнит. Да и херувим давно позабылся.