Читаем Зима посредине мира онлайн бесплатно

Глава 1

Всё началось с любви.

Чем старше я становлюсь, чем дальше удаляюсь от первых мгновений моей жизни, исчезающих в младенческом беспамятстве, тем вернее чувство причастности этой любви, которая существовала до меня и останется после того, как меня не станет. Любовь сочилась материнским молоком и неторопливо покачивала колыбель, она принимала форму огромного лица, склонившегося над тобой, и сильных рук, которые сначала уверенно держали твою голову, звали за собой сделать первый шаг, несли школьный портфель, подбрасывали за талию вверх – к высокой и страшной перекладине гимнастического турника. Любовь отпечаталась в памяти следом твоей ладошки, испачканной жёлтой краской, тонкой линией простого карандаша, проведённого по линейке в тетради, или выверенным мазком красного кадмия на портрете, там, где губы. Любовь жила на картинах художницы и в письмах влюблённого юноши, она была в музыке и словах, которые хочет услышать каждый, она пряталась в многолюдности города, рассыпалась крупицами в одиночестве съёмных квартир и холоде ночных улиц. Любовь звучала в пустяковой болтовне и перекрикивала голос, сжимала пальцы до онемения и царапала шею небритой щекой. Она приходила инкогнито в снах, смысл которых ты не всегда понимал, и безыскусно открывалась равно в минуты счастья и минуты отчаянья.

Всё всегда начинается с любви, поэтому жизнь оказывается странной штукой, у которой есть только начало и не бывает конца.

* * *

Я один из тех немногих людей, кто всегда любил рано вставать, – эта привычка сохранилась с детства, когда папа ещё затемно будил меня на зарядку, после которой мы вместе с ним обливались из тазика ледяной водой, расплёскивая её по полу в ванной, громко смеялись и весело шикали друг на друга, чтобы не рассердить маму своим легкомысленным ребячеством. Мама, конечно, сетовала на оставленные беспорядок и сырость, но никогда не сердилась по-настоящему. Каждый день она, терпеливо убрав за нами, готовила сытный завтрак: сырники, яичницу с жареным хлебом или сладкую овсяную кашу с большим куском сливочного масла – мы с папой с удовольствием съедали всё до конца и прилежно вылизывали тарелки, показывая, как нам было вкусно. Позднее, в школьные и студенческие годы, я нарочно оставлял себе немного свободного времени по утрам, чтобы спокойно и тихо, найдя безобидный предлог, вроде недочитанной книги или недоделанных уроков, посидеть в своей комнате за закрытой дверью и поразмышлять о чём-нибудь, затаившемся в мыслях ещё с вечера: «подумаю об этом завтра» – превосходный рецепт Скарлетт из романа «Унесённые ветром» иногда успешно срабатывал, если сон быстро одолевал меня после изнурительных тренировок или долгого сидения с циркулем и рапидографом в руках над чертёжной доской. Самостоятельная жизнь закалила мою способность просыпаться рано, чтобы по обыкновению принять освежающий душ, приготовить завтрак – сначала на одного, потом на двоих – и найти уединение, потребность в котором с возрастом стала только сильнее. Как бы своеобразно такая особенность моего характера ни выглядела со стороны, в ней даже отдалённо не содержалось ничего мизантропического, лишь здравый смысл и опыт, напоминавший, что я справлюсь с любой трудностью, если мне никто не будет мешать, поэтому коллеги и близкие не трогали меня по утрам ни дома, ни на работе.

Я специально приходил в архитектурное бюро намного раньше своих сотрудников: мне нравилось спокойствие пустого офиса, когда, не отвлекаясь на других, можно изучить чертежи, расчёты и текстовки проектов, пробежать глазами новые заявки с пометками технического отдела. В последние годы поступало мало интересных заказов, способных меня расшевелить, поэтому я редко проектировал сам. Если такое случалось, проект сначала общим объёмом вырастал в моём воображении и долго там вызревал от простоты к сложности, иногда и наоборот, пока каждая деталь не находила своё место и применение. Этот процесс занимал дни, а то и недели, во время которых меня чаще всего заставали в неподвижной позе перед выключенным монитором компьютера или у окна, выходившего на довольно тихую, несмотря на близость Садового кольца, улицу Гиляровского, где располагалась моя компания. Лишь приглушенные звуки автомобилей за окном изредка напоминали о границе между пространством фантазии, заключённым в тишину комнаты, и необъятной, не умолкающей ни на секунду Москвой.

Кабинет отличался от остальных помещений в офисе своим феноменальным порядком: здесь отсутствовали обычные в других конторах, где я бывал, стопки договоров вперемешку с цветными эскизами, чертежи, распечатанные на плоттере и свёрнутые в рулоны, служебные записки, ксерокопии непонятных документов, книги и справочники, валявшиеся там и сям, брендированные календари или фотографии достопримечательностей. На столешнице из чёрного стекла я не держал никаких вещей, кроме диска беспроводной зарядки для смартфона и клавиатуры с мышью.

Единственным украшением комнаты служили живописные работы мамы, равномерно развешанные по стенам. В основном это были этюды, незавершённые пейзажи московских улиц: мама любила город и часто его рисовала, добавляя от себя лишних красок там, где их не хватало в жизни. Она оставляла картины недописанными, чтобы взгляд ловил ядро изображения, какой-нибудь значимый и потому тщательно проработанный элемент, вроде геометрического рисунка крыши, экстравагантного пятна облупленной штукатурки или необычной тени, которую на безликий фасад отбросила высокая раскидистая берёза – всё прочее беспечно рассеивалось по холсту схематичными линиями и формами. Мне показалось, эти эскизы уместнее в архитектурной мастерской, чем дома, и я постепенно перевёз их со своей квартиры сюда, где проводил больше времени, может быть, как раз потому, что мамины картины цветными магическими прямоугольниками опечатывали периметр комнаты, удерживая меня внутри.

Обычным декабрьским утром бюро потихоньку оживало, а я, как всегда, сидел за закрытой дверью с большой кружкой кипятка, налитого больше для уюта, чем для питья, когда ко мне заглянула Берта. Она постучалась, прежде чем войти, что было довольно странно для моей лучшей подруги и практически члена семьи, которая уже много лет вместе со мной управляла нашей совместной компанией. В первой половине дня Берта, ненавидевшая рано приходить на работу, редко находилась в хорошем настроении и по делу общалась со мной исключительно письменно то в одном, то в другом мессенджере – я на всякий случай установил на свой телефон все популярные приложения, потому что она каждый раз забывала, в каком из них мы договорились переписываться.

Со своей изощренной фантазией и безупречным вкусом Берта генерировала самые безумные идеи, которые приводили в восторг молодых столичных архитекторов и пугали провинциальных заказчиков. В мастерской она, как воспитательница в детском саду, помимо основной работы занималась офисной дисциплиной (в основном отчитывала сотрудников за опоздания) и решала курьёзные этические задачи, не раз возникавшие у коллег-миллениалов (например, как заставить человека на работе выключать звонок на мобильнике). Берта мгновенно заводила друзей и расставалась с людьми, особенно теми, кто переставал быть ей интересным, так же легко, как и сходилась. За время нашего знакомства она успела дважды «случайно», по её определению, побывать замужем, а месяц назад начала встречаться с директором по маркетингу одной известной продуктовой компании, тоже разведённым, и с удовольствием посвящала меня в обстоятельства своего привыкания к новому человеку. На вопрос о том, сколько у неё детей, она отвечала: «Двое – мальчик и девочка». Дочку Юльку Берта с присущей ей самоиронией называла между нами «памятником неизвестному солдату», потому что ни один из её мужей не был отцом ребёнка, при этом обожала и баловала девочку, так что сильно загрустила, когда та, поступив в Вышку на бюджетное место, переехала в отдельную квартиру, купленную для неё и любовно обставленную матерью. Благодаря своим выдающимся способностям, Юлька пошла в школу с шести лет: ей не хватало общеобразовательной программы, поэтому всё её детство, когда Берта привозила девочку ко мне на выходные, чтобы оградить от бабушкиного влияния, я занимался с ней английским и математикой. Своим вторым ребёнком Берта считала меня, хотя была всего на год старше.

Она молча подошла к столу и, насупившись, протянула мне уже вскрытый, судя по клочьям бумаги с одной стороны, длинный белый конверт.

– Что это? – спросил я.

– Письмо, как видишь.

– Письмо? Кто сейчас вообще пишет письма? Оно доставлено с нарочным или голубиной почтой?

– Очень смешно. На конверте написано: «Директору», поэтому почему-то положили мне на стол, но внутри указано твоё имя. Я не уверена, надо ли тебе его вообще давать.

– Ну, так не давай. Какая разница, кому адресовано? Реши сама как-нибудь.

– Тут… тут всё же тебя касается. Ты знаешь, кто такой Константин Посажин?

– Первый раз слышу.

– Тренер лыжной команды из спортшколы в Подольске.

– Не помню такого тренера. Наверное, из новых кто-то. А что ему надо?

– Приглашает на лыжные соревнования.

– Последние лыжные соревнования в моей жизни были сто лет назад. Зачем я ему?

– Вот именно! Он просит связаться с ним, там указан телефон школы, но я не думаю, что тебе надо звонить.

– Почему?

– Не нравится мне это.

– С чего бы?

– Не знаю. Интуиция.

– Не вижу ничего страшного. Позвоню и всё выясню.

– Тогда звони с офисного телефона.

– Зачем?

– Чтобы я могла подслушивать.

– Уймись!

Кроме формального приглашения, в тексте не содержалось подробностей, а имя автора, конечно, мне ни о чем не говорило, хотя упоминание лыж подсказало, что это письмо из моей почти профессиональной лыжной юности: я с раннего возраста до поступления в институт занимался в детско-юношеской спортивной школе и побеждал на различных областных первенствах. Тренеры прочили мне олимпийское золото, но я, поступив учиться на архитектора, забросил соревнования – к радости мамы-художницы и огорчению отца, чья карьера гимнаста в своё время не сложилась из-за травмы. Жизнь без лыж и сноуборда для меня немыслима даже спустя почти тридцать лет – правда сейчас это дорогостоящее хобби, спорт высоких достижений заменила работа в собственной архитектурной мастерской, став другим испытанием, счастливым, но которое вряд ли можешь вообразить в детстве, когда срисовываешь в тетрадку причудливые планировки замка Шамбор с найденной в библиотеке старой французской энциклопедии.

– Павел? Добрый день! Спасибо, что позвонил. Рад слышать! Ты меня, наверное, уже не помнишь? Мы в одну спортшколу ходили, я на три года младше, – незнакомый человек на другом конце телефонной линии говорил сбивчиво, с едва заметными паузами и придыханием, свойственным людям, которым слова даются нелегко.

– Добрый день, Костя! Врать не буду, честно, не помню. Давно всё это было. И я перестал тренироваться почти сразу после школы, так что…

– Да, знаю. Поэтому нашёл тебя через интернет. Контакты твоей фирмы. Ты известный, оказывается! – мой собеседник смущенно засмеялся.

– Широко известный в узких кругах, – отшутился я расхожей фразой.

– Павел, а я тебя как раз помню: очень здорово ты на лыжах бегал, был одним из лучших. Жаль, что бросил. Никто от тебя не ожидал тогда. Да. Как сам-то? Женился? Дети есть?

Ох, как же меня бесили такие вопросы раньше! Когда я навещал нашу старую квартиру в Подольске, соседки по дому первым делом, едва успев поздороваться, интересовались именно этим, а не тем, например, кто я по профессии или какие дома спроектировал. Поначалу я раздражался: «Как только женюсь, вы узнаете об этом первой», а позднее, чтобы не хамить, загадочно улыбался в ответ, потому что мнение посторонних людей стало мне безразличным.

– Я с офисного телефона звоню, неудобно на личные темы говорить.

– Понял, извини. Сразу к делу тогда. Я сейчас в нашей школе тренером работаю. Мы собираем выпускников разных лет, кто на сборы ездил в девяностые, ребят из Подмосковья. Помнишь лыжную базу в Сосновом Бору? Там в феврале будет большое мероприятие к юбилею лагеря и турнир, кубок Московской области. Я в оргкомитете. Из наших тренеров почти никого не осталось, но многие ребята из разных городов приедут. Ты же был там? В каком году?

– Д-да… Был, кажется… Всего один раз… В одиннадцатом классе, – медленно проговорил я, почувствовав, как в груди что-то начало сжиматься.

– Вот! Это как раз, наверное, девяносто второй год и был. Мы тогда там, считай, последними тренировались. После нас на базе долго сборов не проводили, всё потихоньку разваливалось. А сейчас лагерь отремонтировали, ну, знаешь, нацпроекты и все дела, теперь на его базе – спортивный центр. Губернатор хочет его продвинуть, вот и решили пригласить известных выпускников разных спортшкол. СДЮШОР наша выделит автобусы, нас привезут-увезут. Ну, и на базе тоже организуем: еда, спортинвентарь – всё будет! Знаешь, какую там классную трассу сейчас проложили! Покатаемся с ребятами. Ты как? В деле?

– Ну, наверное. А когда это будет? Февраль, говоришь? – я с трудом подбирал слова.

– Последняя суббота февраля. Точная программа будет известна чуть позже. Запиши мой мобильный и набери меня после нового года. Записываешь?

– Да, спасибо.

Я взял стикер из ящика стола и записал номер. Потом по привычке к порядку дописал ниже: «Константин. 29 февраля. Сосновый Бор». Почерк был как будто не мой.

– Многие приедут, кому я звонил. Давно не виделись. Кого куда жизнь разбросала. Валерка Сизов будет, помнишь его? Серебро с Европы привез. Сейчас тренер в сборной. Игорь Коломиец – он сейчас тоже тренит в Челябинске. Сашка Котов, Андрей Печерин – российские призеры наши. Витька Смоляков – тоже, наверное, помнишь, такой белобрысый чёрт, в Москве сейчас живет. Юрка Север подтвердил, он вроде бы с вашего года. Чемпион приедет…