Читаем Двадцать три ступени вниз онлайн бесплатно

Это книга о заговорах, триумфах и крушениях, самые очертания которых, казалось, размыты и выветрены временем.

Повествование о безумствах, иллюзиях и трагикомедиях героев, которых давно поглотила Лета.

Повествование о деяниях и конце Романовых — последних русских царей — и их слугах…

Автор надеется, что его книга будет полезна современному, в особенности молодому читателю.

Хотел бы выразить большую и искреннюю признательность всем, кто помог мне выполнить эту работу.

В первую очередь благодарю сотрудников государственных архивов, на материалах которых эта книга в значительной степени базируется, в особенности Н. В. Прокопенко, В. А. Рогову и Д. О. Бабина из Центрального государственного архива Октябрьской революции в Москве — за содействие в подборе документации и полезные советы.

Выражаю сердечную признательность зарубежным друзьям, способствовавшим поиску и разработке данных, в их числе персоналу Академического архива в Праге (ЧССР), Национальной библиотеки в Варшаве и Западного института в Познани (ПНР). Весьма обязан и признателен сотрудникам Национальной библиотеки в Вене, отдела рукописей Исторического института в Граце (Австрия), Цюрихской народной и Базельской центральной библиотек (Швейцария) — за оказанное внимание и открытый мне на месте доступ к соответствующим рукописным и печатным материалам.

Вечернюю тишину особняка разорвал резкий, судорожный звонок. Привратник ринулся к выходу — приходил сверху доктор Рицлер, предупредил: явятся двое, впустить без заминки.

Щелкнул ключ, раздвинулись створки. К двери метнулись двое: мокрые плащи, обвислые шляпы.

В полумраке привратник принял на руку плащи, вполголоса сказал:

— Битте, майне герршафтен. Его превосходительство ждет вас у себя, наверху.

В слабо освещенном кабинете двое усаживаются в кресла, придвинутые к столу. Из тени, отбрасываемой настольным абажуром, грузный Мирбах, откинувшись на спинку сиденья, разглядывает визитеров с холодным любопытством. За послом застыл в почтительной стойке Рицлер, придерживая под мышкой папку.

Навстречу посол не вышел, обменялись рукопожатиями через стол.

Посол. Господа, мне приятно снова увидеться с вами, хотя в обстоятельствах, вызвавших эту встречу, приятного, пожалуй, мало. Не так ли, барон Нейгардт? Не так ли, барон Будберг? Я вас слушаю, господа.

Нейгардт. Граф, мы попросили об этой встрече, потому что в положении, которое мы обсуждали с вами еще в декабре, сдвигов к лучшему нет. Не кажется ли вам, что обстановка еще более обострилась, что она стала угрожающей?

Посол. Возможно. С тех пор как император вывезен из Тобольска, ситуация, видимо, осложнилась.

Нейгардт. Не будете ли вы любезны сказать, какими сведениями располагает посольство? Сопоставление данных может быть полезно для дела.

Посол. Пожалуйста, в меру нашей осведомленности. (Оборачивается к Рицлеру. Советник быстрым движением выхватывает из папки бумагу, кладет ее перед послом). Итак, по донесениям нашей агентуры из восточных районов, после 268 дней заточения в Тобольске августейшая семья двумя группами вывезена на Урал. Первая — император, императрица и принцесса Мария… (Посол близоруко упирает монокль в записку.) Да, первая группа прибыла в Екатеринбург 30 апреля в 8 часов утра. Вторая группа — престолонаследник и трое принцесс — прибыла туда же 23 мая в 6 часов утра.

Нейгардт. Интервал в три недели.

Посол. Да. Далее. По прибытии каждая из двух групп была доставлена в центр города, в дом, реквизированный у инженера Ипатьева, где все вместе и находятся. Несколько слуг оставлены. Остальные, включая Жильяра и Гиббса, отосланы прочь. Что еще? Обращение с заключенными остается корректным.

Будберг. Вы так думаете?

Посол. Я не думаю — таковы сведения. По всем данным, охрана строгая. Но некоторые послабления даются. Например, врач наследника входит в дом свободно днем и ночью. Отношение населения менее благоприятно. Оно характеризуется враждебностью и глухим напряжением. Узники, по-видимому, ощущают эту атмосферу. Поэтому возросло их нетерпение. От императора поступают все более настойчивые просьбы — ускорить освобождение…

Будберг. Эти надежды мы не должны обмануть…

Советник Рицлер. Кто это — мы, позвольте спросить?

Будберг. Мы — это вы и мы. Но прежде всего вы, обладающие влиянием и силой…

Нейгардт. Ваши сведения, граф, совпадают с нашими… Медлить нельзя… Дело, которое уже приводило нас к вам в Петрограде и привело здесь, в Москве, не терпит отлагательств.

Посол. Вы и сейчас представительствуете от монархического центра?

Нейгардт. Да, конечно. Как вам известно, я имею честь состоять главой этого центра. От его имени мы и возобновляем сейчас просьбу о вмешательстве. Его величество кайзер может и должен протянуть руку спасения.

Посол. Мой дорогой барон, позвольте напомнить, сколь глубокую бездну проложили между нами эти годы… После того как царь Николай, уступив британскому подстрекательству, два с половиной года вел против рейха беспримерную вооруженную борьбу, кайзер ничем ему не обязан, ничего ему не должен. Впрочем, замечание это попутное. Оно не имеет отношения к нашему общему делу по его существу.

Нейгардт. Благодарю… Меня радует, что вы не собираетесь вдаваться в эмоциональные отступления на тему, потерявшую значение. И все же… позвольте реплику вскользь. Сражались не императоры, а народы, движимые повелениями императоров. Монархи выше злобы дня. Они стоят над потоком преходящих событий, даже таких, как мировая война. Узы, с юных лет связывающие двух императоров-кузенов, нерасторжимы. Поэтому я надеюсь кайзер сегодня вырвет царя из рук русской толпы, как при иных обстоятельствах царь вырвал бы кайзера из рук толпы немецкой…

Будберг. И это тем более так, что речь идет о судьбе семьи столь же немецкой, сколь русской. Для принцессы Алисы до ее замужества эта страна была чужой. Она поехала сюда, с трудом преодолев внутреннее сопротивление. Она тогда уступила лишь настояниям кайзера. Он ее сюда отправил, он же должен ее теперь вернуть.

Посол. Господа, взглянем в лицо истине. Повторилась старая история: горе побежденным! Царь, ответственный за неудачный исход войны, просит теперь пощады. Он не может вымолить ее у своей страны и обращается к нам. Когда-то фюрст Бисмарк учил нас: побежденным следует оставлять лишь глаза, чтобы они могли оплакивать свое несчастье. Вам, господа, мы этого не говорим. К данному случаю, признаю, эта формула не относится. Вы правы, барон Будберг: речь идет о родственной семье. Германия от нее не отстранится.

Нейгардт. С декабря потеряно столько времени… Что вами предпринято? На что можно рассчитывать?

Посол. Сейчас, как стало нам известно, московские власти собираются провести суд над императором и, возможно, над императрицей. Уже идет обмен мнениями на этот счет между инстанциями московскими и уральскими. Готовится обвинительный акт. Наша позиция: суда не допустить, семью освободить и вывезти в Германию. Я убежден, что большевики не посмеют отказать нам в удовлетворении этих требований.

Нейгардт. Они предъявляются официально?

Посол. Вполне.

Будберг. Требования бывают энергичные, бывают и вялые…

Посол. Насколько энергично они ставятся, вы можете судить по последней депеше, поступившей из Берлина. Извольте. (Читает.) «Москва, Посольству. Демарш, предпринятый вами в связи с опасностью, угрожающей царской семье, высочайше одобрен. Его величество желает, чтобы продолжались усилия, направленные на освобождение семьи и вывоз ее в рейх. При любых обстоятельствах немецкая принцесса и ее дети, в том числе наследник, как неотделимый от матери, не могут быть оставлены на произвол судьбы. Фон Кюльман».

Нейгардт. Это отрадно.

Посол. Таким образом, господа, вам не следует предаваться унынию. Семья находится под нашим наблюдением и защитой. Какую бы форму ни приняла угроза, мы не отнесемся к ней безучастно, она будет предотвращена. На мой последний демарш Чичерин ответил молчанием, но я надеюсь, что он вскоре заговорит. (Посол встает, поднимаются и его собеседники.) Возможно, что в интересах освобождения семьи окажется целесообразным выступление на месте, на Урале, и ваших организаций… Но о дальнейшем мы с доктором Рицлером будем ставить вас в известность. На сегодня же, я полагаю, сказанного достаточно…

Визитеры, сопровождаемые до порога послом и советником, раскланиваются. У двери Мирбах вдруг кладет руку на плечо Нейгардта:

— Вы не забыли, барон, наши с вами довоенные дерби и пари на мюнхенском ипподроме?

Нейгардт машет рукой:

— Ах, граф, какие уж тут дерби и пари, и о чем вспоминать…

Посол позволяет себе минутную фамильярность:

— Ну что вы, господа… Не надо киснуть. Хвост трубой — так ведь, кажется, говорят у вас в России? Увидите, все встанет на свое место. Не исключено, что недели через две-три вы увидите своего императора где-нибудь по ту сторону границы.

Разговор велся на родном языке всех участников этой встречи — немецком.

Внизу, в вестибюле, снова щелкнул ключ, заскрипела щеколда. Привратник осторожно приоткрыл дверь наружу, выглянул в переулок. Двое, нахлобучив обвислые шляпы, скользнули в дождливую мглу.

Это было в последних числах мая 1918 года.

Предшественником Мирбаха на посту германского посла в России был Пурталес.

Семилетняя служба в этой должности[1] закончилась для него вечером в субботу, 1 августа 1914 года, когда он, оставив свою коляску у подъезда № 2 здания Главного штаба, поднялся на третий этаж к министру иностранных дел Сазонову, несколько суток подряд не покидавшему служебного кабинета, и спросил его, будет ли, в соответствии с требованием германского ультиматума, отменена объявленная в России мобилизация. Сазонов сказал: нет. Тогда граф, без особого выражения, косясь на ангела Александровской колонны, вырисовывающегося в окне, сказал министру, что с настоящего момента Германия находится в состоянии войны с Россией.

Посол положил на стол бумагу с текстом того же заявления и вышел. (При этом он проявил феноменальную рассеянность. Им были заготовлены два варианта ноты на оба случая: а) если ультиматум будет принят; б) отклонен. Посольский секретарь перепечатал два текста на одном листе. В таком виде посол и оставил Сазонову свою бумагу — с двумя противоположными заявлениями. В 4 часа утра Пурталес позвонил министру и попросил считать действительной «ту ноту, в которой объявляется война».)

Утром следующего дня столица обратилась в арену манифестаций. Вышла на улицы, буйствуя, черная сотня. Ватаги шли вдоль Невского, Садовой и Большой Морской, разбивая витрины, громя магазины и кафе под вывесками с немецкими именами. Были разгромлены издательство «Ди цайтунг», магазин Излера на Большой Морской, кафе Рейтера на углу Невского и Садовой (владелица заведения разослала в редакции газет письмо, в котором пояснила, что она истинно православная. Варвара Николаевна, урожденная Васильева; фамилию Рейтер получила в замужестве). На Литейном вытащили из трамвая и едва не линчевали переодетого германского офицера: его занесло в Россию в гости, он торопился на Финляндский вокзал, чтобы выбраться домой, не успел…

К середине того же воскресного дня устремились на Дворцовую площадь петербургские монархисты-чистоплюи в сопровождении нарядно разодетых дам. На виду у августейшей четы, вышедшей по такому случаю на дворцовый балкон, разыгралась истерическая демонстрация преданности царю и порицания кайзеру.

Под звон колоколов Исаакия, под гул пушек Петропавловской крепости неслись проклятья в адрес потсдамского родича их величеств. С высоты балкона царская чета минут десять встревоженно-натянуто улыбалась скопищу, павшему перед ней на колени, и поспешила скрыться в темной глубине покоев.

Несколько дней катилась по центральным районам столицы волна черносотенного буйства, пока не докатилась до стен резиденции Пурталеса.

На Исаакиевской площади собралась большая толпа. Многие были вооружены ломами и крючьями. В девятом часу вечера ватага бросилась на штурм посольства, уже, впрочем, опустевшего.[2] Перебили по фасаду стекла, высадили ворота. На фронтоне здания обвязали веревками скульптуру (два воина с конями) и столкнули вниз. Одна фигура зацепилась за карниз и повисла, другую поволокли и сбросили в Мойку. Привратник Адольф Катнер, оставленный Пурталесом для присмотра, выбежал на крышу и там был убит. К часу ночи здание пылало, как факел. Когда под утро министр внутренних дел Маклаков появился на площади, жандармский полковник Сизов, гарцевавший вдоль гостиницы «Астория», с ухмылкой доложил:

— Так что, ваше высокопревосходительство, германцы начисто выгореть соизволили!

Клубы дыма, окутавшего в ту ночь Исаакиевскую площадь, уже сливались с удушливой гарью пожарища, охватывавшего Европу и мир. Бушевать ему предстояло долго. Считая от тех дней, вооруженная борьба с австро-германским блоком длилась для России 3 года и 7 месяцев.[3] За 1290 дней сражений русская армия потеряла убитыми и ранеными до семи миллионов человек.[4]

Велик был счет смерти, но не в глазах тех, кто открыл его под знаком дебошей и поджогов в радиусе нескольких километров вокруг царского дворца. Помощникам Николая II этот баланс крови не казался слишком большим. Не настолько, во всяком случае, большим, чтобы в минуту личной опасности они постеснялись обратиться за поддержкой и сочувствием к тем самым тевтонским антихристам, которых в августе четырнадцатого столь отчаянно поносили.

Еще не так давно на своем шабаше под балконами Зимнего они ругали кайзера вурдалаком и сатаной, а на Исаакиевской площади бегали с железными крючьями и горящей паклей по салонам его уполномоченного. Теперь, в 1918 году, эти господа воззвали о помощи и спасении к тому самому Вильгельму, своему якобы заклятому врагу, во имя сокрушения которого они пролили столько русской крови.