Читаем Байки о "скорой” онлайн бесплатно

Марк Яковлевич Каганцов

Занят делом я весьма почетным

Посреди Гоморры и Содома.

Я врачом работаю по четным,

По нечетным отсыпаюсь дома.

Я – между Содомом и Гоморрой.

Я врачом работаю на «скорой».

Марк Каганцов «Кошмарики»

Людей, преданных «скорой помощи», среди медиков не так уж много, но они все-таки есть. Такие работают в «скорой» десятилетиями и даже не помышляют уйти туда, где проще, легче, комфортнее. Старший врач воркутинской «скорой помощи» Марк Каганцов в этой службе со студенческих лет, на воркутинской «скорой» больше 30 лет, с 1972-го. И уж кому, как не ему, знать, насколько это тяжелый и горький хлеб: если больному не помочь на этапе «скорой помощи», надобности в других этапах уже просто не будет...

Только за одну эту смену у Марка Каганцова было 12 вызовов (очень среднестатистический, кстати, показатель). Был инсульт, выезжали к больной с приступом стенокардии, перенесшей инфаркт; была передозировка наркотиков с героиновой комой и нарушением дыхания (это был сравнительно молодой мужчина, азербайджанец, которого Каганцов с фельдшерами из этой комы вытащил). Выезжали к 15-летнему мальчишке с ножевым ранением в шею. Был бомж с нарушением практически всех жизненно важных функций, уже окончательно «дошедший» - из своей норы (жил он в подсобке одного из домов по улице Димитрова) он выполз совершенно голый (все тело - в сплошной коросте от сухого кала), крайне истощенный. Кто-то из жильцов дома его увидел и вызвал «скорую». У мужчины кроме всего прочего врачи обнаружили хроническое отравление алкогольными суррогатами. В реанимацию его приняли с неохотно, с большим трудом, а через полтора часа он умер. И с таким он сталкивается каждый день.

Первые бригады интенсивной терапии (БИТ) еще в начале 80-х, организовал в нашем городе тоже он, врач «скорой помощи» Марк Каганцов. Обслуживают они не только город, но и шахтерские поселки, спеша к больным, перенесшим инфаркт, попавшим в «автодоры», на ножевые и огнестрельные ранения, на все виды асфиксий (повешение, утопление и т. д.), на отравления медикаментами и химическими веществами. Самые трудоемкие вызова – суициды (потому что приходится и «мыть» и «капать», после чего везти больного реаниматорам, показывать его психиатрам). Представьте себе только, что значит промыть желудок человеку, находящемуся в коматозном состоянии. Работа и страшно трудоемкая и не очень приятная. А заниматься этим приходится практически каждый день. А героиновые передозировки? Несколько лет ушло у Каганцова на то, чтобы у врачей «скорой» появился антидот против препаратов морфийной группы. Эффект – потрясающий: буквально одного кубика в вену хватает, чтобы вывести человека из комы 3 степени, когда у больного редкое дыхание (4-6 раз в минуту, когда положено 16-18), когда он уже синий и не реагирует ни на какие внешние раздражители; почти покойник…

- Этот препарат, - рассказал Марк, - мы проходили еще в институте, но я его никогда не видел – только о нем читал. А когда эта проблема обозначилась и резко обострилась, начал добиваться, чтобы этот препарат на нашей «скорой» был. Ведь в Воркуте употребляют наркотики уже даже 12-13-летние дети. И лет этак до 25. Люди постарше убивают себя «Снежинкой», «Троей», всевозможными стеклоочистителями, которые дают сильнейшие желудочные кровотечения и полиневропатические реакции (таких людей очень плохо слушаются их руки и ноги), в самых тяжелых случаях - алкогольную кому. А как растет смертность! В «доперестроечные» времена на наш, так называемый «догоспитальный этап» приходилось не более 3 смертей в неделю. В период резкого обнищания народа - до 10 смертей в сутки стало случаться. Таким образом, самые слабые тогда, к середине 90-х, в Воркуте и вымерли. Но и сегодня мы имеем 3-4 смерти в дежурные сутки. Очень часто «скорую» вызывают старушки с голодными обмороками.

* * *

Можно ли привыкнуть к смерти, даже если сталкиваешься с ней каждый день?

«Нельзя», - отвечает Марк Каганцов. И рассказывает:

- Когда приезжаешь к уже умершему – это просто неприятно. Когда к агонирующему – это более чем неприятно. Когда застаешь умирающего еще в «речевом контакте» и общаешься с ним – это крайне тяжело, такое болит очень долго. Но страшнее и тяжелее всего, если этого человека ты еще и знал. А у меня на руках умирали даже самые близкие друзья.

* * *

Единственное спасение для врача «скорой» – это неистребимое ничем чувство юмора, философский взгляд на проблемы жизни и смерти, человеческого бытия. Смех – лучшее лекарство от стресса.

У каждого врача «скорой» поэтому – собственная коллекция всевозможных – веселых и не очень - «баек». Есть она и у Марка Каганцова.

Вот, к примеру, история о том, как Марк оказался за одним столом…

Одно время (еще при «совке») работал на воркутинской «скорой» доктор Матыцкий (давненько уже из Воркуты уехал), жена у него стоматологом была и с моей «половиной» дружила. Так вот, повадились наши женщины по субботам в баню ходить. В очередную моя Ирина, та самая стоматологиня, еще одна их подруга, наш доктор и его друг снова в баньку отвалили. А после отправились домой к Володе. Позвали и меня. Пришел я. Вижу: хорошо сидят - за холодной водочкой под соленые огурчики, буженинку да домашние пельмени. Три, выходит, дамы, мой друг Володя и незнакомый мне мужчина - Володькин сосед. Я тоже присел. Вдруг - звонок. Володя подходить к телефону категорически не советует, поскольку выпили, поскольку это наверняка что-то по линии «санавиации»… Но моя Ира возражает: а вдруг дети… Берет трубку. Там действительно какая-то девочка спрашивает папу. «Какого папу?», - переспрашивает Ирина. «Римского», - отвечает ребенок. Мы все – в недоумении: шутка такая, что ли? Но тут поднимается тот самый, незнакомый мне молодой человек и говорит: «Это меня». Оказалось, что у Володькиного соседа и приятеля фамилия такая была – Римский. Вот так я пил водку с «папой Римским». А еще я знал воркутинского геолога Миклуху Маклая. Водку, правда, пить с ним не пришлось.

Эта история тоже еще при советской власти приключилась, когда, как известно, никакого секса у нас в России еще не было…

В Воркуте, всем известно, как? Три дня тепло – и мигом, за одну только ночь, все деревья уже зеленые стоят. В один из таких «трех дней» (все вокруг зеленое, жара за 30, а на козырьке «скорой» - шапка снега) поступает нам вызов на Кару (поселок такой на побережье Ледовитого океана) – ребенок в тяжелом состоянии. Звонят мне домой. Я человек практичный и реально отдаю себе отчет, что наше трехдневное лето туда, скорее всего, еще не дошло. И одеваюсь соответственно.

В помощь мне дают фельдшера (женщина эта до сих пор у нас на «скорой» работает, ей уже под 50, а в ту пору это была совсем молодая и очень красивая девочка Таня, которой когда-то я даже посвятил свое двустишие: «Не зря поют советские танкисты: броня крепка и Таньки наши быстры»). Дама эта (прекрасный работник, грамотный специалист) и сейчас отличается крайне упрямым характером, а в 25 убедить ее в чем-то было вообще невозможно. Так вот, Таня наша в это время загорала на крылечке «Скорой помощи». И был на ней коротенький халатик да тапочки-вьетнамки: подошва и два тоненьких ремешочка. Я ее пытаюсь убедить: «Таня, мы летим в Кару. Это побережье Ледовитого океана. Надо бы еще хоть что-то на себя надеть»... Но и на этот раз убедить ее мне не удается.

Летим. Прилетаем в Кару. Прилет вертолета для местных жителей – событие огромной важности: вертолетчиков встречает весь поселок – взрослые, дети, собаки… Все живое, в общем. Высаживают нас прямо в сугроб. Сверху идет мокрый снег. Вертолет крутит винтами, создавая страшный ветер. И вот наша Таня начинает ловить этот свой халатик где-то выше своей головы. Под халатиком этим - тонюсенькие гипюровые плавочки и больше ничего. У всех аборигенов реакция самая естественная: раскрытые рты. Вертолетчикам тоже весело и любопытно, и вместо того, чтобы выключить, наконец, этот винт, они ветра еще «поддают». Закончилось все, в общем, благополучно. Первую медицинскую помощь ребенку мы оказали и в Воркуту с собой увезли.

Через неделю уже к другому ребенку я полетел с другой девушкой, тоже, кстати, Таней, но уже другой. И опять весь поселок столпился у вертолета – в ожидании повторения спектакля, надо полагать. Но спектакля не получилось. Там уже тоже все зеленело и было за +20.

Горе, а тем более смерть, как правило, нелицеприятны, часто – безобразны. Может быть, потому мне так запомнился единственный, наверное, в моей практике случай, когда это было неправдоподобно красиво. К счастью, закончилось все благополучно, хотя ситуация была действительно смертельная: женщина и в самом деле хотела себя убить...

Итак, снова в Воркуте лето, самый разгар белых полярных ночей. В пятом часу утра в «скорой» раздается звонок: «Приезжайте, я себя убила». Едем. Дверь не заперта. Заходим. В квартире поразительная чистота, все тщательно прибрано. На кровати лежит очень красивая молодая женщина лет 35, восточной наружности, безукоризненно ухоженная: с прической, с макияжем, с маникюром и педикюром. На ней розовый пеньюар и кружевные фиолетовые трусики, а в груди, в области верхушки сердца, торчит какая-то металлическая штука и пульсирует в такт сердцебиения. Как оказалось, это было ортопедическое шило, длиной 18 сантиметров и в диаметре сантиметра в два. Именно этой штуковиной она и пыталась себя убить, но в момент сокращения сердца шило просто его не достигло: пройдя жировую подвеску перикарда и диафрагму, внутренних органов не поранило. Случай действительно просто уникальный – нарочно спровоцировать такую ситуацию абсолютно невозможно, специально так не сделаешь… Итак, пульс, давление у женщины нормальные, кожные покровы розовые, крови на ее пеньюаре – капля всего, «убитая» в полном сознании, даже разговаривает с нами. Но… эта штуковина из сердца ее все-таки торчит…

А история там была такая. Много лет эта женщина находилась в гражданском браке с врачом нашей инфекционной больницы. И вот он уезжает в отпуск и внезапно там умирает – инфаркт. Она страшно страдает. Пишет предсмертную записку: «Любимый, я ухожу к тебе» и с распоряжениями насчет наследства. Был у нас фельдшер – Володя Талышев. Зачем же, если себя убили, нас («скорую» то есть) к себе вызывали? – все допытывался он у нее. А она в ответ: «Не хотела, чтобы мое тело испортилось». Красивой смерти, выходит, хотела. Впрочем, красивое ее тело хирурги все-таки порядком подпортили: чтобы извлечь из грудной клетки шило, пришлось вскрывать грудную клетку и брюшную полость...