Читаем Двойчатки: параллели литературной жизни онлайн бесплатно

Двойчатки: параллели литературной жизни

«Двойчатки» – неологизм, придуманный Осипом Мандельштамом: под этим термином поэт понимал два стихотворения, растущие из одного «корня» и связанные глубинным родством. В книге литературоведа Марка Альтшуллера собраны статьи, посвященные как раз таким текстам: в них он сопоставляет стихи или прозу одного или двух авторов, анализирует сознательные (а иногда подсознательные) переклички и полемику разных поэтов, а иногда проводит совсем неожиданные литературные параллели. Исследовательский фокус автора сближает фигуры А. Пушкина и Н. Заболоцкого, Ф. Достоевского и Ч. Диккенса, М. Горького и Б. Корнилова, Д. Кедрина и А. Вознесенского. Объясняя, почему изменилась последняя ремарка в печатном тексте «Бориса Годунова» или почему Мандельштам назвал Батюшкова спесивцем, М. Альтшуллер реконструирует перипетии литературного бытия и оживляет наши представления о русской интеллектуальной жизни XIX и XX веков. Марк Альтшуллер – литературовед, доктор филологии, профессор славистики Питтсбургского университета.

Серия: Научная библиотека

Марк Григорьевич Альтшуллер

Критика / Языкознание, иностранные языки

Марк АльтшуллерДвойчатки. Параллели литературной жизни

* * *

Елене Николаевне Дрыжаковой

Меня совершенно не волнуют глобальные теории и концепции – на это есть другие специалисты. Самое интересное – расшифровывать всякие мелочи, крошечные историко-литературные загадки. Конечно, эти мелочи не меняют картину истории литературы, но без них, мне кажется, скучно, а с ними веселее.

В. Мильчина

От автора

Неологизм для названия этой книги «украден» автором у О. Э. Мандельштама. В литературных штудиях оно употреблялось только им, и то, кажется, лишь в разговорах. В своих воспоминаниях Надежда Яковлевна называет соответственно тройчатками «три стихотворения одного происхождения, а двойчатками — „двойные побеги на одном корню“». Она приводит несколько примеров таких двойчаток, где «оба переплетены», где стихи могут быть «с одинаковым началом и разным развитием» и где действительно обнаруживается глубинная связь двух поэтических текстов1

Я позволил себе использовать термин Мандельштама в расширенном значении и назвать двойчатками два текста, по разным причинам (о них позднее) соотносящихся друг с другом.

Литературная жизнь любой страны, любого времени всегда наполнена бурными событиями: сталкиваются группировки, объединения, союзы, обмениваются комплиментами или руганью авторы, пишутся критики и антикритики. Все это образует пульсирующую живой кровью жизнь, которую и изучают историки. При этом многие мелочи, характерные детали, взаимосвязи отдельных литературных текстов ускользают от внимания исследователей, описывающих серьезные, глубинные литературные процессы. В нашей книге рассказывается о некоторых литературных связях и отношениях, на которых ранее не обращали внимания.

В течение долгих литературных занятий у автора скопилось некоторое количество небольших заметок, где достаточно тесно оказываются связанными два текста. Иногда это стихи одного автора (Пушкин, Гумилев) или два романа о петровской эпохе доктора Г. И. Альтшуллера, практически неизвестного как писатель-беллетрист. Иногда это сознательная или, может быть, подсознательная перекличка или полемика двух поэтов, зачастую отделенных друг от друга десятилетиями (Пушкин и Заболоцкий, Тютчев и Глазков, Кедрин и Вознесенский). Иногда это неожиданное сопоставление двух авторов, характерное для эпохи, но вовсе не входившее в намерения писателей (Горький и Корнилов) и пр.

Мы предлагаем вниманию читателей эти небольшие рассказы о перипетиях литературного бытия, потому что они оживляют наши представления об интеллектуальной русской жизни XIX и XX веков и потому что они, как справедливо заметила многоуважаемая Вера Аркадьевна Мильчина, не меняя общей картины истории литературы, делают эту картину более веселой, занимательной и интересной. Так, по крайней мере, было с самим автором, когда он писал эти непритязательные заметки, и он очень надеется, что читатели с ним согласятся.

Иногда, когда речь идет об одном и том же времени или о том же (тех же) авторе, в рассказах встречаются повторы и ссылки на одни те же документы. Автор приносит свои извинения за эти повторы, но они дают возможность читать каждый текст самостоятельно.

Это короткое вступление по хорошей академической привычке автор заканчивает благодарностью своим друзьям, читавшим рукописи и журнальные публикации этих заметок и сделавшим очень много полезных замечаний и дополнений: Надежде Александровне Тарховой, Светлане Ивановне Ельницкой, Илье Юрьевичу Виницкому, Юрию Владимировичу Зельдичу.

Дилогия Пушкина«Стансы» (1826) и «Во глубине сибирских руд…» (1826?)

Восьмого сентября 1826 года состоялся долгий (час или два) судьбоносный разговор только что коронованного императора Николая и привезенного из Михайловской ссылки поэта Александра Пушкина2. Творческим результатом этого разговора стали два стихотворения Пушкина, названия которых вынесены в заглавие этой заметки.

«Стансы» были написаны 22 декабря 1826 года (через два с половиной месяца после разговора с царем). Это небольшое, очень емкое по мыслям стихотворение подводит некоторый итог (слишком оптимистичный), который сделал для себя поэт после многозначительной беседы с самодержцем.

В «Стансах» – две основные темы. Первая – государственная деятельность только что вступившего на трон императора. Для этого Пушкин апологетически изображает Петра Первого, предлагая Николаю: «Во всем будь пращуру подобен»3. Этот пращур «сеял просвещенье», знал «родной земли предназначенье», «на троне вечный был работник». Вторая тема, неразрывно связанная с первой, – только что прошедшее, потрясшее всю думающую Россию восстание декабристов. О нем говорят уже первые строки: «Начало славных дней Петра <и Николая!> / Мрачили мятежи и казни». А во второй строфе о Петре говорится (а на самом деле обращено к Николаю):

И был от буйного стрельцаПред ним отличен Долгорукий.

Стрелецкий бунт, жестоко подавленный Петром (он собственноручно рубил стрельцам головы), символизировал для Пушкина злобную народную стихию, враждебную любой власти, любому прогрессу, любым реформам. Позднее эта идея отольется в знаменитую максиму о бунте «бессмысленном и беспощадном».

Этой злобной стихии противостоит разумная твердость в отношениях с властью. Образцом таких отношений царя и подданного являлся Яков Долгоруков. Один из самых преданных, неподкупных и верных помощников Петра. Он дерзко выступал против неукротимого в гневе государя, когда не соглашался с его деяниями. Особенно знаменитым был полулегендарный рассказ, как Долгоруков разорвал царский указ. А Петр, признав правоту строптивого подданного, обнял и расцеловал его4. Пушкин в цитированных строках предложил царю различать в деятельности декабристов два аспекта: достаточно бессмысленный бунт на Сенатской площади и реформаторские стремления умных и образованных декабристов5.

Можно думать, что, предлагая Николаю такое понимание декабристского движения, Пушкин исходил из некоторых тем своего долгого разговора с царем. Николай лично допрашивал декабристов, слушал их рассуждения о необходимых в России переменах, читал их показания и отнесся к их мнениям достаточно серьезно. Об этом свидетельствует его распоряжение

передать <правителю дел следственной комиссии> А. Д. Боровкову мнения, высказанные декабристами по поводу внутреннего состояния государства в царствование императора Александра с тем, чтобы составить из них особую записку.

Боровков «составил свод мнений в систематическом порядке». По его словам,

мысли даже в способе изложения оставил я по возможности без перемены, Свод главнейше извлечен из ответов Батенькова, Штейнгеля, Александра Бестужева и Переца.

Николай внимательно читал эту записку. «Государь часто просматривает ваш любопытный свод,– рассказал составителю современник,– и черпает из него много дельного…»6

Стихи Пушкина, таким образом, предлагали царю ограничиться «твердостью» уже состоявшейся казни, практически беспрецедентной для тогдашней России, и обратиться к талантам, уму, знаниям своих противников. Не просто помиловать их, а воспользоваться их сотрудничеством для задуманных реформ. Принимая ужас совершившегося и даже, возможно, понимая его необходимость («повешенные повешены,– писал он Вяземскому 14 августа 1826 года,– но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна», XIII, 291), он всей душой стремился не только облегчить участь каторжников, но и вернуть умных и талантливых друзей и братьев к активной и столь нужной России общественной жизни. Пушкин тем самым предлагал царю различать в деятельности декабристов «стрелецкий бунт», спровоцированный неожиданной обстановкой междуцарствия, и «долгоруковское» начало в деятельности тех же самых людей, которые до этого бунта издавна плодотворно и успешно размышляли о наилучшем государственном устройстве7.

И наконец, в главной, последней, строфе поэт выражает твердую надежду на освобождение «друзей, братьев, товарищей». Эта строфа прямо обращена к нынешнему царю – недавнему собеседнику. Поэт не сомневается в его «сходстве» со славным предком:

Семейным сходством будь же горд,Во всем будь пращуру подобен:Как он, неутомим и тверд,И памятью, как он, незлобен8 (III, 1, 40).

Именно эта строфа потребовала дополнительной проработки. В беловой рукописи Пушкин написал: «<будь> Как он, решителен и тверд»,– очевидно вспоминая и восстание, и суровый приговор. Поэт, кажется, готов, как мы говорили, не то, чтобы принять, но понять, примириться с жестокой казнью. По словам самого Николая, Пушкин даже наговорил ему «пропасть комплиментов насчет 14 декабря»9. Теперь поэт просит о смягчении пусть ранее необходимой твердости, о милости для уцелевших 120 товарищей и братьев.

Строка после «будь решителен и тверд» начиналась с противительного союза: «Но памятью, как он <Петр I> незлобен» (III, 1, 584). В окончательном тексте непреклонность смягчается: вместо жестокой решимости появляется более мягкая и более необходимая царственному труженику неутомимость. Теперь противительный союз «но», в котором выражалась несовместимость жестокости и милосердия, стало возможно заменить соединительным «и»: будь и неутомим, и тверд, и в то же время добр. Так появилась важнейшая для Пушкина строфа с просьбой о пощаде и милости «друзьям, братьям, товарищам».

После откровенной беседы, объявленных царских милостей Пушкин находился в состоянии некоторой эйфории10. Можно полагать, что он был уверен в исполнении своей просьбы и, кажется, практически сразу же обратился к узникам с оптимистическими надеждами на скорое освобождение. «Стансы» датируются 22 декабря 1826 года (III, 1, 134).

Споры о датировке «Во глубине сибирских руд…» продолжаются и по сию пору. Эти споры связываются со временем получения пушкинских стихов декабристами. Подразумевается, что они были написаны перед тем (не очень задолго), как появились в Сибири. С нашей точки зрения, эти два вопроса никак не связаны. Очень крамольные (не по содержанию, а по стилю, по личной глубокой симпатии к «государственном преступникам») стихи могли попасть к адресатам значительно позже. Для нашей темы важно, что это очень личное оптимистичное и трогательное послание, по нашему предположению, было создано одновременно со «Стансами».

Скажем несколько слов, по возможности коротко, об этой проблеме. 26 декабря 1826 года11 у Зинаиды Волконской состоялся прощальный вечер в честь М. Н. Волконской, уезжавшей к мужу в Сибирь. О встрече в этот вечер с Пушкиным Волконская рассказывает:

…во время добровольного изгнания нас, жен, сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения: он хотел передать мне свое «Послание к узникам» для вручения им, но я уехала в ту же ночь, и он передал его Александре Муравьевой12.

Конечно, в написанных спустя много лет воспоминаниях невозможно воспроизвести в точности детали разговора. Но все же, если «Во глубине…» к этому времени было написано (а так оно, по всей вероятности, и было), возникает вопрос, почему Пушкин, собираясь на встречу с Марией Волконской, не привез его с собой, а только «хотел» (если стихи не были закончены, он бы, наверное, сказал об этом).

Спустя почти неделю, 1 или 2 января уже 1827 года, Пушкин встретился с Александрой Муравьевой накануне ее отъезда к мужу в Сибирь13. Он передал ей (не сам) стихи для И. И. Пущина14, который рассказывает:

В самый день моего приезда в Читу призывает меня к частоколу А. Г. Муравьева и отдает листок бумаги, на котором неизвестною рукой15 написано было: <далее следует текст стихотворения «Мой первый друг, мой друг бесценный!» без подписи с датой: Псков, 13 декабря 1826> Наскоро, через частокол, Александра Григорьевна проговорила мне, что получила этот листок от одного своего знакомого перед самым отъездом из Петербурга…16

Стихи Пущину были достаточно благонадежны в политическом отношении. В них говорилось только о любви к близкому другу. И все же Пушкин не сам записал их, а через кого-то передал их Муравьевой. Тем более должен был он опасаться распространения стихов, в которых выражались если не политические симпатии, то явная любовь и сочувствие к государственным преступникам. Не говоря уже о Третьем отделении, сам царь мог воспринять их как нарушение договора о сотрудничестве между ним и поэтом, скрепленное даже рукопожатием17.

А. Чернов в своей странной книге, где интересные наблюдения, справедливые выводы перемешаны с вымыслом и воображаемыми ситуациями, в главе «Послание из Сибири» тоже считает, что «Во глубине…» написано одновременно со «Стансами». Он пишет:

…личное послание Пушкина лично и передано адресату. Это так же естественно, как то, что «Послание узникам» Александра Григорьевна Муравьева почти за год до перевода Пущина в Читу должна была отдать своему мужу Никите Михайловичу18.