Читаем Убийство эмигранта. (Случай в гостинице на 44-ой улице) онлайн бесплатно

Третья волна эмиграции еще не породила своего объективного и яркого бытописателя. Может быть, еще не пришло время крупных полотен, тем более, что осмысление жизненной реальности, да еще такой неоднородной, сложной и парадоксальной, требует значительного срока. Время вооружает художника совершенным оптическим прибором: большое он различает до подробностей, а в малом обнаруживает исторические черты.

Третья волна эмиграции еще не обогатила мировую литературу шедеврами, достойными русского классического наследия, хотя сама по себе тема «Российские эмигранты на западе», «Мы и Америка» или в конечном счете — тема «Обретение свободы» — таит в себе массу психологических, философских, бытовых и даже лингвистических возможностей.

Шедевры еще не написаны, хотя попытки отобразить картину эмигрантского бытия делались неоднократно.

Опыт Эдуарда Лимонова можно считать неудачным хотя бы потому, что предметом исследования в его романе «Это я, Эдичка!» (независимо от качественных показателей) становится индивидуальное сознание, болезненно надломленное сугубо личной драмой. Лимонов и не претендует на обобщение, рисуя исключительную (в негативном смысле) личность — морально разложившегося анархиста и эгоцентрика.

Рассказы на эмигрантские темы, написанные Аркадием Львовым, подчинены более общим задачам, но в силу своего объема дают нам лишь фрагментарную картину эмиграции. Разрабатывать эти темы в более крупных масштабах талантливый прозаик Аркадий Львов еще не пытался.

Нечто подобное можно сказать о даровитых рассказчиках Зиновии Зинике и Анатолии Милославском, которые так же, как Аркадий Львов, все еще лишь находятся на подступах к значительным литературным формам.

Остальные прозаики, в том числе и такие известные, как Аксенов, Зиновьев, Синявский, Войнович — либо все еще строят свои произведения на советском материале, реализуя давние замыслы, либо экспериментируют в области приемов, далеких от классического реализма, то есть решают, в основном, эстетические задачи.

Исключением из всего вышесказанного представляется мне короткий роман Марка Гиршина «Дневник простака» (другое название «Убийство эмигранта»).

Марк Гиршин родился и вырос в Одессе, рукописи его произведений долгие годы кочевали по редакциям советских журналов и издательств, но напечататься впервые ему удалось лишь после отъезда на запад в 1974 году. В рецензии на одну из публикаций Гиршина Марк Поповский писал:

Следует добавить, что рассказы Марка Гиршина переведены на английский язык и печатались в западных журналах, в том числе и таких влиятельных, как «Мидстрим».

Название романа Гиршина «Дневник простака» точно, мне кажется, выражает содержание книги. Перед нами дневниковые записи недавнего эмигранта, перенесенного волею судьбы из тоталитарной зоны в капиталистические джунгли Нью-Йорка.

Герой романа продолжает собою галерею так называемых «маленьких людей», начатую Башмачкиным из гоголевской «Шинели» и продолженную во многих классических образцах российской (да и западной) литературы.

Автор даже не сообщает нам фамилии героя, мы лишь знаем, что окружающие называют его Алик, а сам он, то и дело обращаясь к себе в ироническом тоне, произносит: «Дожил, Александр Батькович…» Автора, видимо, занимает не столько характер героя, не столько исповедь его, сколько положение героя в окружающем мире, в центре пересечения могучих силовых линий добра и зла.

Герой романа оказывается не просто в другой стране, и даже не просто в другом социальном измерении, но — на другой планете, где он настойчиво ищет свое место, будучи отягощен грузом тоталитарного менталитета, неизбежно сохраняя психологическую, нравственную и культурную инерцию советского бытия. Герой обрел свободу, но для того, чтобы самоутвердиться в новом для него мире, этого ощущения явно недостаточно. Герою необходимо заключить себя в систему более или менее привычных социальных отношений, применить себя на новом и почти неведомом поприще, найти опору в каких-то знакомых ему ценностях и идеалах.

Перед нами проходит череда выразительных второстепенных персонажей (парикмахерша Рита, «миллионерша» Нола, старый эмигрант Ган, ученая супружеская пара — Вова и Люся, полицейские, чернокожие злоумышленники, служащие отеля), в отношениях и столкновениях героя с которыми вырисовывается нравственная позиция автора.

Гиршин избегает двух крайностей эмигрантского восприятия жизни, он не идеализирует Америку, как образ земного рая, но и не впадает в тотальный критицизм, свойственный людям, утратившим привычные связи и растерявшимся в незнакомой языковой, духовной и социальной среде.

По Гиршину, Америка совсем не рай, и найти здесь свое место можно лишь ценой напряженной борьбы с искушениями, которые жизнь предлагает на каждом шагу — с искушениями ложью, соглашательством, прагматизмом и моральной неразборчивостью.

В отличие от героя Лимонова, персонаж, нарисованный Гиршиным, не замкнут на внутренних чувствах, наоборот он ищет возможности установления социальных связей, тем более что перед нами творческая личность, начинающий писатель, не столько преодолевающий жизнь (как это происходит у Лимонова) сколько плодотворно ее осваивающий.

Ироническая концовка романа вызывает у читателя ощущение творческой и социальной перспективы.

Я начал с заявления о том, что третья волна эмиграции еще не породила своего объективного и яркого бытописателя. Роман Марка Гиршина «Дневник простака» представляется мне самой многообещающей попыткой такого рода.

Вот уже две недели, как в Америке, а только сегодня начал эти записи. Пока купил толстую тетрадь, пока захотелось поговорить с кем-нибудь, обменяться впечатлениями, а не с кем. Тогда и подумал о дневнике. Нас, эмигрантов из Союза, поселили в разных местах, и в моей гостинице оказалась только парикмахерша Рита, но она целыми днями где-то пропадает. И приходиться разговаривать с самим собой.

Сегодня, когда я возвращался из музея, какой-то агент вручил мне рекламную карточку. На ней фото: на высоких стульчиках сидят три девы, руки, как по команде, на длинных ногах. Дома, сбросив промокшую от пота рубашку, я стал переводить. Выяснилось, что агент предлагает солнечные комнаты с «эвкалиптовой ингаляцией» и ужин в «тигровом логове». А при чем тут девы?

Это мое первое знакомства с американской рекламой. Уже вечер, семь часов, окна верхних этажей двенадцатиэтажного колодца косо освещены закатным солнцем, а мой номер в самом низу колодца, на двенадцатом этаже, если считать сверху вниз, а ведь так только и нужно считать глубину колодца. А на дне колодца, на асфальтовом пятачке, куда выходит мое окно, зеленоватая непросохшая лужа, в которой мокнет пачка «Марлборо» и окурки, выброшенные из окон жильцами верхних этажей.

Хоть бы прохладно было, ведь я рукой могу достать до мокрого дна. А парит так, что сил нет. Как в джунглях.

Наверное надо поставить число, дневники пишутся с числами. Напишу по-американски: августа 2-го.

Давно ночь, а спать не хочется. С улицы доносится грохот пневмомолотков и гуд трансформатора, там ломают асфальт, прокладывают какие-то кабели, я днем видел. К тому же моя комната освещена красным пожарным светом, падающим из противоположного окна. Зачем они жгут электричество всю ночь? Но писать при чужом свете оказалось даже удобно. Слепящую лампочку под потолком в такую душную ночь я бы не выдержал.

Вчера, когда я начал этот дневник, вдруг позвонила по телефону Рита. Она спросила, записался ли я уже на курсы английского, и позвала к себе в гости. Когда я пришел в ее прокуренный номер, Рита стала жаловаться на головную боль и призналась, что всю ночь проплакала. Я спросил, почему, но она ничего не сказала. Затем она отвечала на телефонные звонки, и мы почти не могли разговаривать. Но она меня не отпускала и, закрывая ладонью трубку, говорила: «Алик, ну что вы убегаете? Посидите еще немного, я же вас прошу!»

Но после того, как звонки прекратились, Рита стала умышленно зевать и вдруг спросила, не обижусь ли я, если она приляжет, ей очень хочется спать. Я так и не понял, зачем она меня позвала к себе, а затем так бесцеремонно выпроводила.

Скорее всего, она и забрала мой справочник. Мне его дали в эмигрантской газете «Новая речь», куда я отнес свои рассказы, и я имел неосторожность оставить его с портфелем у Риты, когда она попросила сбегать вниз купить ей в автомате сигареты. А дома я обнаружил отсутствие справочника. Выходило, сигареты она придумала, чтобы порыться в моем портфеле. Справочника мне не жаль, там только объявления религиозных организаций, мне они ни к чему, просто неприятно чувствовать себя обманутым. Календарь там тоже был.

Рита сказала, что наша организация, которая перевозит советских евреев в Америку, должна содержать нас, пока не научит английскому и не предоставит работу по специальности. Здесь же демократия! Она спросила, сколько мне дают на питание. А когда я спросил, сколько ей, она ответила: «Алик, что?.. Вам легче станет, если вы узнаете?» Мне стало смешно: наверное она получает больше и боится, чтоб и другим не захотелось, Но мне вполне хватает.

А теперь из другой оперы. Рядом с моим в колодец выходит окно негритянки, уборщицы гостиницы, и я слышу по вечерам, как она смеется. В первый раз, услышав ее, я даже выглянул в окно, как бы надеясь увидеть за ним мой старый двор и ремонтных рабочих, плескающихся после смены под дворовым краном, настолько, оказывается, сильна была во мне иллюзия той, оставленной, жизни. А дворовый кран! Так вдруг захотелось увидеть.

Решил еще не звонить редактору «Новой Речи», потому что прошло мало времени с тех пор, как я отдал ему свои рассказы, и биржевой маклер может рассердиться, что я его тороплю, и вообще не захочет читать. Мне говорил Ган, старый эмигрант, у которого я брал напрокат пишущую машинку, чтобы перепечатать рассказы, что прежде, чем приобрести газету, этот редактор успешно сыграл на понижении акций «Кентукских цыплят». Теперь он будет решать судьбу моих рассказов. Вот так, Александр Батькович!

В этой эмигрантской газете, которую, не пожалев денег, я купил в киоске, печатаются воспоминания бывшей воспитанницы института благородных девиц о первом бале в присутствии государя, холодной коже кареты и желтом снеге у подъезда, дымящемся от конской мочи. Попытался представить МОЙ рассказ рядом с этими мемуарами, и вот теперь лежу и улыбаюсь красному от чужого света потолку. Мой друг Маслов, с которым я работал в издательстве до эмиграции, сказал бы: «Пылып, не туды влып!»

Долго не мог уснуть, а рано утром меня разбудил телефонный звонок. Оказалось, меня приглашала пообедать незнакомая женщина. Сказала, что мой телефон ей дал мистер Ган. Она давно уже живет в Америке и была бы рада поговорить со свежим эмигрантом. Приезжайте, мы будем обедать, она повторила. Я решил, может, она тоже какая-то дворянка, нельзя без цветов. Бегал по улицам искал цветы и опоздал. Она сделала мне замечание. Она старая, а намазана как молодая. За обедом она сказала, человека можно узнать по тому, как он считает деньги и ест. Я молчал. Было жарко. А обед вкусный. Но пришлось много оставить, чтоб она не подумала, что я как-то не так ел.

В Москве, она рассказала, она оставила обстановку несравненную, антик. А работала администраторшей в кино. Я подумал, значит, какие-то махинации с билетами. Откуда у служащей антик?

Пожалел, что оставил на тарелке, но она уже унесла.

На ней было открытое белое платье с красным поясом. На плечо вылезла застиранная бретель лифа. Она сказала, что обычно проводит дни в обществе друзей на пляже, где у нее абонировано место на весь сезон, но вечера у нее свободны, и она могла бы заниматься со мной. И всегда вас будет ждать хороший ужин, она пообещала.

Оторвался от записей, чтобы впустить владельца гостиницы и еще кого-то. Этот кто-то протянул мне руку и спросил, хорошо ли мне здесь. Когда они ушли, я вспомнил, что видел его в опекающей меня организации. Наверное, он решил проверить, как устроены его подопечные.

Потом Рита меня ругала: если бы вы пожаловались, что темный номер и нет кондишена, вас бы тут же переселили! Мне дали люксовый номер, сказала Рита. А что, я буду, как вы, молчать? Тут вы интеллигентностью ничего не возьмете. Если бы они мне не дали, что я хочу, я бы им такое устроила, что было бы слышно в Белом доме. Имейте в виду, на интеллигентности вы не уедете. Вот-вот, расхохоталась Рита, будете так само, как сейчас, улыбаться «шесть на девять» и останетесь на мели! Приходите вечером. Я вас приглашаю. Будет один хороший друг мужа из Москвы, вы увидите, какой у меня теперь номер. Я вам позвоню в восемь, о'кэй?

Я пошел погулять по Нью-Йорку, но застрял в книжном магазине. Около восьми я опомнился и, весь мокрый, прибежал в номер. Не хотелось подводить Риту, раз я обещал быть. Но она мне не звонила, тогда я сам ей позвонил. Она спросила, где я был и что делаю, но зайти не предложила. В трубку была слышна музыка и голоса, по-видимому, она передумала меня звать, и мне ничего не оставалось, как попрощаться и положить трубку. А так не хотелось уходить из магазина! Но возвращаться было уже поздно, Они уже закрыли. Очень досадно. Включил телевизор.

Это понедельник, а по понедельникам опекающая меня организация, буду называть ее сокращенно ОМО, выдает деньги. Когда я пришел, в приемной уже сидело немало людей.

Я тоже сел, ожидая вызова. Вдруг женщина рядом спросила, не помню ли я ее. Я не мог вспомнить, но лицо мальчика с ней показалось мне знакомым. Тогда она сказала, что помогла мне найти мой чемодан в аэропорту, когда я сюда прилетел. При этих словах мальчик улыбнулся мне, как знакомому, покраснел и тут же опустил глаза. В эту минуту женщину вызвали. Она дала мне свой телефон и сказала, что я всегда смогу с ней проконсультироваться, потому что она в Америке уже три года и знает язык, а Америка сложная страна.