Читаем Косматая на тропе любви онлайн бесплатно

У меня шесть братьев и три сестры. Я самый младший из всех, мне четырнадцать лет. Передо мной — сестры — пятнадцати, шестнадцати и семнадцати лет. Перед сестрами — братья. Самому старшему — двадцать три года, второму по старшинству — двадцать два года, третьему — двадцать один год, четвертому — двадцать лет, пятому — девятнадцать лет, шестому — восемнадцать лет. Я — седьмой сын у отца. Имена моих сестер означают: «Корица», «Голубка» и «Сурьма». Мои сестры — самые красивые девушки в нашей земле. Меня зовут Зареф. Самого старшего брата — Эннон, за ним — Балак и Беор, за ними — Адад и Бедад, и самый близкий мне по годам — Элифас. Отца нашего зовут Йовав, а имя матери — Басора.

Отец мой богат, семь тысяч у него овец и коз и три тысячи верблюдов. Для каждого из братьев моих отец поставил отдельную палатку из козьих шкур. Только я и сестры еще остаемся в палатке отца и матери. Палатки отца и матери и моих братьев — самые большие в нашей земле.

С утра отец взял меня с собой в пустыню. Мы умчались на быстроногих верблюдах, перегоняли друг друга и бросали копья — кто дальше. Возвращались медленно. У ручья под пальмами спешились и омылись. Отец прошел на половину матери, там у них трапеза. Но я съел только один кусок лепешки и запил козьим молоком.

Почему я не хочу много есть? Потому что вот уже пятый день идет круг дней пиров. Братья мои, каждый в свой день, сходятся и устраивают пиры; и присылают за мной и нашими сестрами, чтобы мы пришли к ним и ели и пили с ними. Сегодня черед брата Элифаса, самого близкого мне по годам. Вечером он пришлет за нами.

Одна сторона нашей палатки всегда откинута — это вход. Мы привечаем гостей и не боимся врагов, потому что на мужской половине у нас не только покрывала и ковры, но и седла боевых верховых верблюдов, и копья, мечи и кинжалы. Я надел чистую набедренную повязку и закутался в белое покрывало с продольными темными полосами. Глаза подкрасил зеленым порошком, а тело натер краской индиго. Так одеваются у нас мужчины. Я сел у входа в палатку и всматривался вдаль — не идет ли посланный брата.

Сестры мои уже оставили ткацкие станки, на которых весь день ткали ткани для плащей, поясов и покрывал. Станки у них самые простые — четыре палки с одной стороны, три с другой, и одна посредине, а между ними натянуты нити. Мать сама кроит готовую ткань, а рабыни окрашивают ее в красный, синий или черный цвета.

Я слышу смех на половине сестер. Не понимаю, почему девушки всегда так любят смеяться. И почему они смеются так звонко и вызывающе задорно? Своим смехом звонким они как будто дразнят юношей. Дразнят задорно и беспощадно, но и манят. И глядя на их смеющиеся яркие лица, юноша, должно быть, думает: «Какой же красавицей она будет, когда улыбнется мне с лаской; как сильно будет любить меня, если я добьюсь ее любви; если я покорю ее; если все станут говорить о моей разбойничьей или воинской доблести, если все станут почитать меня. Как же она тогда полюбит меня!»

Мои сестры — самые красивые девушки в нашей земле. Я горжусь своими сестрами. Многие юноши в нашей земле предлагают мне дружбу; и я знаю, это ради моих сестер. Мои сестры станут женами самых воинственных и сильных, и самые воинственные и сильные станут моими друзьями. И на брачных пирах я буду торжественно вести моих сестер и передавать женихам.

Сестры смеются смехом красавиц. Они готовятся к пиру у брата нашего Элифаса.

Перед тем, как начаться кругу пиров, мать сама причесывает дочерей. Заранее толчет благовонные растения, и корицу и гвоздику среди них; и замачивает на несколько дней в пальмовом масле. Это масло с благовониями смешивает с влажным песком и обильно смачивает волосы. А волосы у моих сестер такие густые и длинные, что если распустит девушка волосы, покроют ее до самых лодыжек. Кинжалом разделяет мать волосы дочери на сорок восемь прядей. Делит волосы на две половины: сзади и спереди; на затылке снова разбирает волосы надвое и заплетает с каждой стороны по шесть кос, которые падают свободно. И спереди волосы разбирают на две части и заплетают по три толстые косы, завязанные вместе и ниспадающие справа и слева. Каждую из шести толстых кос сплетают из туго заплетенных тонких косичек. Так заплетают двадцать четыре косы. В ступке мать растирает белую глину и стебли одного растения, которое называется «тас». В воде все это пенится, так моются мои сестры.

Пахнет благовонными эссенциями; их привез в подарок сестрам наш самый старший брат Эннон, когда ездил далеко; в страну, где есть города. Сестры окрашивают кисти рук и ступни ног, подкрашивают черной краской волосы, подводят глаза. Лицо раскрашивают краской индиго, щеки натирают красной или желтой охрой, брови и ресницы подкрашивают сурьмой, руки и ноги — хной. Наши женщины сами изготовляют сосуды глиняные черного и красного цвета, украшают их рисунком переплетенных линий. В этих сосудах сохраняются краски и благовонные смеси.

Идет! Посланный от моего брата вдет. Это приближенный раб моего брата. Страшно стать рабом. Но рабом может стать каждый человек, если нападут на его землю и победят его.

Я вскакиваю и зову сестер. Посланный кланяется и уходит вперед. Сестры со смехом звонким выходят из палатки. Все вместе они сверкают, блестят, звенят. Глаза и слух мгновенно, сладко, радостно и тревожно насыщаются, когда появляются мои сестры. Но следом за ними выходит наша почтенная мать Басора. Она в своем красном платье. Смуглые лица моих сестер делаются серьезными. Но горделивые, высокие и стройные, словно пальмовые деревья, они не склоняют головы даже и перед матерью. Она что-то говорит им и велит беречься; она говорит им, что ее тревожит что-то. Она всегда выглядит такой торжественной и почтенной. Сестры слушают ее молча, серьезно и почтительно. Я стою поодаль, не хочу мешаться в это женское дело. Вдруг мать оставляет сестер, гладит меня по голове и быстро уходит в палатку.

Мне как-то не по себе и странно как-то. Но сестры, кажется, и не задумались над словами матери. Они снова начинают смеяться. Что радует их? Наверное то, что они уже одеты для пира, что они красивы, что они вышли из палатки и видят небо.

Мы идем по утоптанному твердому песку К палатке, к шатру нашего брата Элифаса. Вот вдали показались верховые верблюды, это юноши, друзья Элифаса и других наших братьев, съезжаются на пир. Иные из них проделали немалый путь, подкрепляя себя финиками и отпивая совсем понемногу воды из своих кожаных фляг.

Мои сестры одеты в красные бахромчатые плащи из козьей кожи. Такой плащ перекидывают на спину через правое плечо и застегивают золотой или серебряной застежкой на левом плече. Плащ украшается сплошь застежками и нашивками всевозможными из слоновой кости, золота и серебра. Сильные изящные руки моих сестер и стройные их шеи обнажены. На руках — браслеты из слоновой кости, серебряные и медные, с подвесками из раковин и разноцветных камешков. Множественные ряды бус и ожерелий обнимают шею и покрывают грудь. Здесь и нанизанные на крепкий витой шнур точеные пластинки из черепахового панциря, и страусовые яйца — середина искусно вынута и яйцо выглядит словно бы нетронутым, изукрашенным красными и желтыми полосами, наведенными кисточкой из верблюжьих шерстинок, а сами краски добыты из стеблей и плодов растений. И стеклянные дорогие бусы сияют на груди моих сестер; из Финикии, из далекого Карфагена привезены эти бусы. Там, далеко, странные чужие земли и там есть города.

Девичьи босые стопы легко ступают по утоптанному песку. Лица ярко смеются. Налетевший предвечерний ветер красиво колыхнет красное — плащи. Стройная шея, стройный стан, пухлые юные губы, жаркие темные глаза. Девушки блестят, звенят, сияют.

Братья и гости братьев встречают нас. Девушки и женщины одеты подобно моим сестрам, но мои сестры — самые красивые. Одни юноши одеты, как я, в набедренные повязки, и завернулись в белые плащи с темными продольными полосами. Другие — в коротких шерстяных рубахах, сшитых из тонких тканей. Детородный орган — в кожаном футляре. В волосах у многих мужчин и женщин — черные и белые страусовые перья.

Будет пир!

Сегодня последний день круга пиров. Завтра отец призовет всех своих сыновей. Он очистит их жертвоприношением, потому что в пиршественные часы могли они сказать и сделать что-то такое, что обидело бы Бога.

Выроют семь ям, семь баранов положат в ямы головами к южной стороне и зарежут. Соберут окровавленный песок и бросят далеко в пустыню, туда, где никто не живет. Отделят головы баранов. Каждую тушу разрежут на две половины — к востоку и к западу. Каждую эту половину разрежут еще на две части поперек — к югу и к северу. И каждую такую часть разделят еще пополам и еще на шесть кусков. Черный раб приготовит жертвенную трапезу. Бараньи жезлы жизни — органы детородные — бросит он далеко в пустыню, туда же, куда и кровь. Бараньи головы и кишки даются ему, он может съесть их. Жареная печень предназначается нам — мужчинам — отцу и сыновьям. А шерсть жертвенных баранов спрядут мать и дочери.

Такова очистительная жертва.

О Боге я боюсь говорить. Его имя — Ягве, так он называется. Наверное, он огромный, потому что он везде. У него нет ни рук, ни ног, ни головы. У него нет лица. Никто не видел Бога, а если кто увидит; наверное, тот умрет или онемеет. Бог держит при себе многое множество воинов и вестников. Один из них страшный. Его зовут Шатан, он противник человека и наветник на него Богу. Он обходит землю и видит все. Бог приказывает ему испытывать и обвинять людей, и Шатан делает это. Шатан не может ослушаться Бога, но есть у Шатана и своя воля, и он может идти, куда захочет…

Дневной жар исчез. Новые плетеные циновки покрывают песчаную почву твердую. Факелы разгораются. Будем на воздухе пировать.

Рабыни смололи зерно, хлеб испечен, мясо нарезано и жарится на углях. От густого сладковатого дыма над этими углями еще сильнее хочется есть.

Расставлены медные подносы, глиняные кувшины, деревянные тарелки и чашки, серебряные блюда и кубки. Налито вино, налиты вода и квашеное козье молоко. Поданы финики, поджаренный рис и просяная каша, лепешки из ячменной, пшеничной и ржаной муки; бобы, сваренные в подсоленной воде, козлятина, верблюжатина, медовые сласти.

Все садятся на землю вокруг циновок, заставленных едой и красивой посудой, и начинают есть, говорить друг с другом, пить вино и смеяться.

Женщины и девушки у нас не отделены строго от мужчин и юношей, хотя иные это и порицают; те, кто не из нашей земли.

У нас можно подойти к входу в палатку и увидеть мужчину с красивой женщиной. И она будет смеяться, если увидит твое смущение. А мужчина скажет тебе:

— Не уходи, эта женщина — моя подруга.

На пиру супруг спокойно смотрит, как его жена ведет беседу с другим мужчиной. И если чужеземец спросит:

— Кто эта женщина?

Супруг ответит:

— Моя жена.

— Кто же этот человек рядом с ней?

— Друг ее.

— Но как же возможно такое?

И супруг ответит с гордостью:

— У нас не вызывает подозрений общение женщины с мужчиной, оно не переходит границ благопристойности и не может вызвать подозрений. И женщины наши совсем не таковы, как в чужих краях.

Явились музыкальные инструменты, деревянные, с туго натянутыми струнами. Женщины и девушки начали играть и петь.

Иные юноши и девушки поднялись со своих мест и танцевали. Другие слушали пение, хлопали в ладоши и выкрикивали:

— У-у!

— У-у-у!

— У-у-у-ю-ю!

Ветер налетал порывами и свист его вплетался в громкое пение и хлопал покрытием палатки в такт хлопкам в ладоши. Ветер взвевал одежду и звенел украшениями. Смеющиеся разгоряченные лица, белые зубы, вскинутые руки были яркими и переливчатыми в свете факелов.

Посуда опрокидывается, остатки еды разбросаны по циновкам. В барабаны бьют ладонями и маленькими палочками. Другие палочки держат в пальцах и прищелкивают. Десятиструнная арфа упирается одной стороной в землю, а другой — в правое плечо музыканта. Девичье лицо склоняется над четырехструнной лютней.

Мужские голоса поднимаются высоко, женские — плавно разливаются.

Девушки вскочили, быстро разделились на две группы, запели громко воинственную песню девственниц и начали танцевать друг перед дружкой, скрещивая руки перед грудью. Один раз притопнут одной ногой, два раза — другой ногой, после меняют ногу. Юноши размахивают факелами и высоко вскидывают ноги, танцуя вокруг с громкими криками. Дробно-дробно бьют в барабаны.

Вот уже размахивают палками из гранатового дерева; палки тонкие, но ударить можно больно. Не помня себя в буйном танце, наносят друг другу удары.

И вдруг смолкает все. И только ветер свистит, потрескивают факелы, хлопает покрытие палатки; становится слышным подвывание собак.

Музыканты и танцоры опускаются на песок. Может показаться, что они совершенно обессилены. Одна девушка лежит на спине, разметав руки; другая склонила голову на грудь подруги. Но вот уже раздаются взрывы смеха. Все громче и громче.

Элифас приказывает рабам убрать объедки и принести новое угощение. Снова наполнены кубки вином.

Возобновляется трапеза и подновляется беседа.

На этот раз все едят и пьют спокойнее, чтобы восстановить силы.

И снова жаждут игр и движений молодые тела.

Юноши и девушки разбиваются на несколько групп и начинаются игры.

Факелы ярко озаряют утоптанные площадки.

Вот юноши и девушки разбросали на двух таких площадках страусовые яйца. Надо защитить свою площадку и ухитриться проникнуть на чужую, чтобы похитить яйца.