Читаем Кислородный снег онлайн бесплатно

Вследствие взрыва сверхновой в том же секторе галактики, где находится наша Солнечная система, последовавшее после гамма-всплеска послесвечение в виде различного вида излучений, достигло Земли.

Эти излучения приблизительно за сутки произвели необратимое воздействие на земную атмосферу – молекулы кислорода, вступив во взаимодействие с другими элементами, начали выпадать на землю в виде больших хлопьев бело-серого «снега».

Атмосфера лишилась всех газов кроме азота, концентрация которого также непрерывно снижалась из-за того, что молекулы азота под воздействием космических лучей, преодолевая земное тяготение, отправлялись в открытый космос.

Из-за постоянно понижающегося давления часть воды на Земле выкипела, что несколько замедлило исчезновение атмосферы, но так как температура снижалась еще быстрее, спустя неделю все водоемы покрылись толстым слоем льда и восполнение атмосферы кислородом прекратилось.

Лишь несколько выживших на Земле успели укрыться в подземных бункерах с автономным жизнеобеспечением до того момента, когда все живое на Земле погибло.

Каждый день астрономы всех стран, что имели средства и желание на содержание этих самых астрономов, наблюдали за космосом при помощи приборов, о существовании которых, может, знал только самый узкий круг людей, но о том, что случилось, не мог узнать заранее никто. В этом некого винить. Мы ведь не боги, в конце концов. Но если задаваться вопросом "А есть ли Бог вообще, учитывая то, что произошло с нами?", то, на мой взгляд, произошедшее, как ни что иное является подтверждением тому, что он есть.

Всё случилось мгновенно. Просто в один день. И звёзды не падали с неба, земля не расходилась под ногами. Единственное, что необычно было в тот день, это запах какой-то стерильности.

Наша небольшая семья, под руководством отца, покинула наши апартаменты, находящиеся в Толидо, около полудня. На тот момент было сложно сказать. Несмотря на то, что стоял ноябрь месяц и несколько предыдущих дней небо было затянуто полотном из серых туч, в тот день было очень ясно. Пока мы удалялись от дома на машине, я заметил, как странно распределялись люди на улицах: где-то их не было совсем, а где-то они толпились, суетились, паниковали.

Сначала я подумал, что мы направляемся в наш загородный дом, тот, что в сторону Финдлея. Эта мысль сохраняла во мне хоть какие-то остатки спокойствия. Но не прошло и двух минут с момента нашего отъезда, как я понял, что мы едем совершенно в другую сторону. Отец молчал, мать тоже. С присущей мне чертой слишком драматизировать некоторые моменты, я спросил себя: "А не снится ли мне всё это, не привиделось ли?". Но мои учащённое сердцебиение и холод ужаса, обволакивающий всё мое тело, были ответом на этот немой вопрос.

Отец как-то рассказал мне, что ещё в далёком девяносто девятом, под влиянием всеобщих волнений по поводу наступления нового века и возможных катастроф, связанных с ним, он приобрёл право на постройку подземного убежища на незаселённых окрестностях подле Шоссе 75, ведущего к Детройту. Тогда я был раздражён тем, что он сказал мне об этом – я не любил подобные разговоры. Но когда я понял, что мы держим путь именно туда, я не знал, благодарить ли мне отца или проклинать.

Первые дней пять мы провели в бункере, так что нам не пришлось наблюдать того, что происходит с Землёй и, что важнее, её обитателями. Хотя, не думаю, что мы и смогли бы, так как навряд ли кому-то взбрело в бы голову отправится в Детройт и именно по этому шоссе, когда всё началось.

Но мы были не единственными, кто в этот роковой момент нашли своё пристанище в этом убежище. С нами была ещё одна семья, правда состоящая только из отца и сына. Мистер Кеннит явно вёл какие-то дела с моим отцом, помимо совместного распоряжения этим местом, но я видел его впервые. Его сын Лэнс был на пару лет меня старше. Или нет. Я так и не запомнил. Все те дни, которые мы провели в бункере, до того как нас с ним в первый раз послали наружу, он пролежал на своей койке, рыдая в подушку. А всё от того, что я спросил его о его матери. Мне стало очевидно, что в решающий момент она была где-то вдали от своего мужа и он не имел возможности забрать её сюда.

Но я не особо раскаивался о том, что заставил Лэнса немного поплакать. Мне казалось, ему должно было быть ясно, что неважно, здесь, под землёй, в иллюзорной безопасности, или там, на поверхности, под прямыми ультрафиолетовыми лучами, одни, среди малознакомых или вообще незнакомых нам людей, или в кругу семьи, через несколько месяцев, или через несколько часов, в ужасных муках или со спокойной душой, устав от чувства неизбежности, мы всё равно отправимся на тот свет. На самом деле, в тот момент я подумал, что был бы очень не против оказаться на месте матери Лэнса. Но эта мысль всё же, по какой-то причине, нагнала на меня ещё больше леденящего страху.

Никто, я уверен, не заметил, как прошла первая неделя. Мы провели это время в растерянности, вызванной тем, что мы не знали, что сказать друг другу, молча скорбя о всех родственниках и друзьях, которые остались на поверхности.

Отец, видимо пытаясь заставить меня опомниться, сказал мне: "Я понимаю, это трудно, но нужно жить дальше". Для меня это прозвучало смешно, но улыбнуться у меня не получилось.

– Жить, – повторил я не глядя на него, – а для чего?

Он говорил что-то о поиске других выживших и дальнейшем объединении с ними, но я слушал его через слово, совместно усердно пытаясь не расплакаться. Отец всегда таким был, но я не мог поверить, что именно сейчас, перед совершенно неминуемой смертью, он продолжает гнуть своё, закрывая глаза на то, что наше убежище находится посреди пустыря с пролегающим по нему шоссе, по которому уже никто не проедет.

Я не мог поверить, что всё то крохотное количество людей, собравшееся здесь, намеренно не принимает свою участь, пытаясь утопить свою тревожность и мысли о безысходности в глупых, невероятных надеждах. И, естественно, им не угождало присутствие кого-то, кто этих призрачных надежд с ними не разделяет.

–– Ты такой слабак, – говорил Лэнс, лёжа на кровати и глядя на меня сквозь темноту нашей с ним комнаты, – наша задача сейчас в том, чтобы собраться с духом и, невзирая, на всё пережитое, цепляться за жизнь изо всех сил.

Он старался придать своим словам уверенности и даже, может, надменности, но я знал, что это были не его мысли. Они были вложены в его пустую, вследствие произошедшего, голову.

– Скажи мне, ты слепой? – начал я как можно спокойнее.

– Не очень умно с твоей стороны огрызаться, учитывая наше положение.

– Я к тому, что ты, видимо, не видел, где находится наш бункер. Мы на семьдесят пятом шоссе. Мы посреди грёбанной пустоши. Тут, в радиусе как минимум десятков километров не может быть ничего подобного. А если тут кто и проезжал, то он уже давно спёкся в своей машине, как мясо в горшочке. Если бы ты своей головой думал, то понял бы, что мы уже покойники.

– Не говори так, – теперь голос у него дрожал, – если не мы, то к нам придут. Ведь не может же быть, так, чтобы мы совсем одни остались. Мы ещё поживём, вот увидишь.

По его голосу я слышал, что он улыбался. Так же я буквально чувствовал, как он впился в меня взглядом, ожидая моего согласия с ним. Я повернул голову к его кровати, различая очертания его лица в темноте.

– Это не жизнь, это уже даже не существование. Это просто очень долгая смерть.

Я понимал, что выход у всех нас один, вне зависимости от степени решимости продержаться как можно дольше. Несмотря на это, сам я не слишком торопился к этому исходу: я говорил себе, что время настанет, когда смерть будет казаться для меня чем-то вроде освобождения, а не просто неизбежной и пугающей участью. Но на деле мне просто не хватало духу. Мне не хотелось умирать, но и не хотелось так жить. Я был в ужасе от своего положения и одновременно будто бы не чувствовал совсем ничего. Я понимал, что просто не смогу сделать этого сам. И здесь эффект возымело моё упорство и желание заставить чувствовать себя подобным мне образом других жителей нашего бункера.

На следующий, если так можно выразиться, день, после небольшого, но очень "продуктивного" моего диалога с Лэнсом, мы сним были отправлены на поверхность, чтобы приволочь некоторое количество припасов из специально отведённого для них хранилища, которое было отделено от нашего бункера во избежание бессмысленного увеличения площади, а, следовательно, и затрат воздуха в оном. Вообще-то в этом не было потребности, так как в убежище уже имелся первоначальный запас продовольствия, но, так как командование над всеми держал, как и ожидалось, мой отец, то очевидно, что наблюдая мою апатию и практически полную безучастность и бездействие в "жизни" бункера (которой, конечно же, не было) и, понимая, к чему это может привести, он решил дать мне задание, которое, по его мнению, могло повысить степень моей важности в моих же глазах, а так же, возможно, одарить меня неким вдохновением и желанием к существованию. До этого он уже выходил на поверхность вместе с Лэнсом, чтобы непосредственно показать место расположения хранилища, объяснить принцип обращения с герметическим шлюзом на выходе из бункера и защитными костюмами, без которых выход на поверхность невозможен. Мой отец посчитал, что если этот процесс смог увлечь моего сверстника, то, несомненно, то же самое должно было произойти и со мной. Ведь мы, два подростка, примерно по семнадцати лет от роду, изначально задумывались как основная рабочая сила. Несмотря на то, что отец всегда держит всё под контролем, он предпочтёт объяснить кому-то принцип действий и затем контролировать их, чем заниматься этим самому. И, как уже было замечено ранее, ситуация, казалось бы, практически полностью исключающая из себя обыденные уклады жизни, всё ещё не заставила этого человека отказаться от своих принципов. Но дело в том, что оценить действительную результативность своих принципов, особенно в психологическом плане, да и тем более у другого человека, в нашем положении не поможет никакая уверенность в себе.

Я не скажу, что мы много общались с Лэнсом. В конце концов, прошло не так много времени, да и обстановка не успела стать (если бы могла вообще), такой, в которой можно было бы вести какого-то рода непринуждённые разговоры. Но когда мы готовились к выходу на поверхность, когда он помогал мне надеть костюм, он смотрел всё время прямо на меня и, хоть я пытался избегать его взгляда, когда получалось так, что мы сцеплялись глазами, мне казалось, что он смотрит на меня подобно тому, как смотрят на вещь, которой неохотно пытаются найти применение или хотя бы место, чтоб не мешалась. Опять же, я не мог сказать, связано ли это с его характером, который мне так и не удалось постичь, ведь он то вёл себя как ребёнок, при этом проявляя инициативу и самостоятельность, например, при изъявлении желания выйти с моим отцом на поверхность, то мог пролежать целые сутки на своей койке, плача большую часть времени, то как-то неожиданно храбрился и выдавал заявления подобно тому, с чего начался наш "ночной" разговор, или это было связано непосредственно с самим этим разговором. Но я точно знал, что он не мог пройти бесследно. И сейчас всё зависело только от степени трезвости суждений Лэнса: будет ли он продолжать жить с осознанием бессмысленности этого или всё-таки решится что-то предпринять?..

Несмотря на то, что я очень пытался совладать с собой, когда дверь шлюза, ведущая наружу, была открыта, у меня перехватило дух. Я принялся выравнивать своё дыхание, прекрасно понимая, что Лэнс это услышит.

– Да-да, дыши нормально, – раздался его голос в моих наушниках, – и не переживай так. Мы же не в открытый космос выходим, в конце концов.

Несмотря на то, его тон был абсолютно безразличным, эти слова прозвучали для меня довольно дружелюбно, особенно учитывая его давешний взгляд.

Если говорить о внешнем виде нашего бывшего дома, поверхности Земли, то в виду нашего местонахождения, нельзя было сказать, поменялось ли что-то радикально. Так как атмосфера полностью исчезла и теперь ничего не защищало нашу планету от прямых солнечных лучей, температура днём на ней достигала около ста двадцати градусов по Цельсию, а ночью – около того же, только с минусом. И хотя наши защитные костюмы были предусмотрены для температур примерно этого диапазона, оптимальным временем для выхода на поверхность был определён закат – время, когда температура начинает меняться от максимально высокой к низкой.

Хранилище с продовольствием находилось в паре десятков метров от нашего бункера и по размерам не превышало его, оно также было защищено от внешних воздействий. Нам было поручено принести три контейнера провизии, коих должно было хватить минимум недели на полторы, может на две. Мы с Лэнсом определили, что он возьмёт один, а я остальные два, так, чтобы ему легче было управиться с дверьми хранилища и шлюза нашего бункера. Но когда пришло время покидать хранилище, я понял, что Лэнс был совершенно налегке и только когда он принялся закрывать дверь, что была на ручном управлении, я решил узнать, что происходит.

– В чём дело? Нам же сказали…