Читаем Я — твоё солнце онлайн бесплатно

Je suis ton soleil

Marie Pavlenko

Белый конверт. Красная марка.

Совершенно безобидное письмо, если не обращать внимания на нервный убористый почерк, который мне так хорошо знаком.

Почерк Виктора.

Я положила конверт на кровать, не осмеливаясь к нему прикоснуться и уж тем более — вскрыть. Пока что там, внутри, сосредоточена бесконечность: отказ, одиночество, тоска, грусть, насмешка, потоки слёз, надежда, будущее, раскаты звонкого смеха, поющие птицы, прекрасная жизнь.

Всё возможно, пока я делаю вид, что конверта тут нет.

Я встала, подняла с пола трусы и поставила телефон на зарядку, хотя батарея и так показывала девяносто восемь процентов. Взглянула на Изидора, изливающего слюни на паркет. Отодвинув на пару сантиметров лампу у кровати, бросила наугад трусы: Изидор приподнял ухо, когда они приземлились на пол.

Вдох.

Письмо в руках.

Я хочу знать.

Неприятный шум сверлит мне мозг: что-то вроде крика разъярённого пылесоса, когда в трубу попадает забытый под кроватью носок и вся машина истошно визжит. Стараясь не обращать внимания, я сосредоточилась на божественной атмосфере. Я вам уже рассказывала о бо-женственной атмосфере? Так вот: я лежу на пляже, на белом песке под кокосовой пальмой, её резные листья покачиваются от лёгкого бриза. Небо сияет, как и моя улыбка. Не хочу хвастаться — это вообще не в моих привычках, — но я просто неотразима в розовом бикини, идеально облегающем мои формы. Попивая коктейль вроде тех, что подаются в бокалах с сахарной кромкой и разноцветными зонтиками, я слушаю, как загорелый парень играет на гитаре: у него медовый голос, и он буквально пожирает меня глазами. Даже слюни пустил. Майкл? Антуан? Дени? Никак не вспомню его имя, но одно точно: он меня хочет.

Я уже привыкла.

Они все меня хотят.

Потревоженный клапан пылесоса издал вопль оперной певицы: этого пронзительного звука хватило, чтобы прогнать видение. Мне бы очень хотелось побыть там ещё немного, но пейзаж исчез: песок растворился, загорелый парень и его гитара рассеялись как дым. Бикини испарилось.

Приоткрыв один глаз, я понимаю, что лежу в собственной кровати — той самой, что родители подарили мне на пять лет. Пощупав ягодицы, я осознаю, что идеальные формы исчезли вместе с парнем, а на их месте царит вот уже несколько поколений, не отдавая ни сантиметра своей территории, господин Целлюлит. Он не оставлял в покое ни маму, ни бабушку, ни прабабушку: глянув на семейные фотографии, можно подумать, будто целлюлит у нас в крови.

Вытянув руку, я выключила будильник: этот гад вытащил меня из самого… самого… (блин, даже слов подобрать не могу) сна.

«Они все меня хотят».

Ну конечно.

Я бы заметила.

Представив, как запах изо рта врывается в мои ноздри со вздохом сожаления, я решила вздохнуть мысленно и заключить пари. Принцип простой: если через несколько секунд я включу радио и там заиграет песня… ну, скажем, группы «Намбер 30», ну да, «Намбер 30», любая песня, не будем усложнять, пари должно быть реальным, — то я проведу великолепный год в выпускном классе. Внимание, барабанная дробь, «Намбер 30», «Намбер 30», «Намбер 30», «Намбер 30»…

«…тем самым КЭК-40 потерял вчера три десятых пункта. Перед тем как предоставить слово Йоханну, я напоминаю, что в Великобритании сошёл с рельс поезд. В ужасной катастрофе погибли уже тысяча пятьсот сорок шесть человек, однако власти…»

Выключить.

Выключить, выключить, выключить!

Выпила целый литр воды — говорят, это улучшает цвет кожи. Вчера я старательно приготовила одежду: свитер, юбка, балетки, но, похоже, вселен ная решила всё за меня.

Идёт дождь.

Париж посерел.

Перед уходом я заглянула на кухню, бросив короткое «Привет!» маме, свесившей голову над чашкой кофе. Мама такая растрёпанная, что кажется, она это нарочно. Её веки припухли от сна.

— Привет! Удачи сегодня!

— Пока-пока!

Бегом, надо вдохнуть свежего воздуха.

Не знаю, что происходит, но наша квартира — само воплощение жути. Мама и так никогда не была разговорчивой, однако в последнее время она просто слоняется из угла в угол, как застрявший между мирами призрак, пока отец просиживает дни и ночи на работе. Невыносимо.

Перед тем как хлопнуть дверью, я взглянула на своё отражение в старинном зеркале в прихожей. На зеркало был приклеен листок с номером телефона, написанным красным фломастером.

Пора валить.

Стоя под красивым зонтиком цвета фуксии, нацепив медвежьи ушки, Элоиза ждала меня у Питомника. Никто не знает, откуда взялось это название, Питомник, однако все понимают почему: в нашем лицее классы битком набиты учениками, можно подумать, тут поставлено на поток разведение кроликов. Кажется, это называется животноводством.

Целое дело.

Короче, Элоиза стояла у Питомника.

Моя лучшая подруга, сестра, о которой я всегда мечтала, гений. Конечно, мадам Сулье, наш учитель естествознания, не разделяет моего мнения. Однажды она написала в её дневнике «Элоиза — худшая ученица за всю мою карьеру преподавателя естествознания. У неё пустая банка вместо головы. Над такими, как она, надо опыты проводить». Но мне плевать и даже нравится, что у неё не все дома.

Накинув капюшон, чтобы не вымокнуть под проливным дождём, я благополучно прошмыгнула между лужами и вздохнула с облегчением. Элоиза улыбнулась, метнув сноп искр из-под килограмма туши для ресниц. По её выражению лица догадываюсь: победа, мы в одном классе.

— Мы не в одном классе! — выдала Элоиза, когда я поравнялась с ней.

— Уверена?

— Я в «Б», а ты в «Г».

— То есть ты так светишься от разочарования?

— Нет, конечно, но ты не поверишь: со мной в одном классе Эрванн.

— Эр ван? Это что, новая марка дезодоранта? — Эрванн, брат Грега, ну знаешь, красавчика, который поступил в Сорбонну на философский!

— Шутишь? У Эрванна же капуста вместо мозгов! В его вселенной Виктор Гюго — футболист, а Декарт придумал игральные карты. А кто со мной в «Г»?

— Э-э-э… я толком и не посмотрела, — защищалась Элоиза, разглядывая будущих одноклассников поверх моего плеча. — А, точно, вспомнила: Джамаль! Ну, помнишь, тот, с гигантскими клыками, он ещё тарантулов разводит?

— Блестяще. Кто ещё?

— Ну не дуйся. Вас в классе тридцать девять. Наверняка найдётся пара сносных ребят. Что у тебя на ногах?

Я взглянула на свои ступни, обутые в зелёные резиновые сапоги, на носках которых красовались объёмные глазища — единственная годная в такую погоду обувь. Мои конверсы сдохли, да и кроссовки из искусственной змеиной кожи приказали долго жить. Но я уже привыкла, поэтому стоически снесла саркастическую улыбку Элоизы — эта девчонка всегда неотразима, будто сами боги благословили её. Доказательство: она красивая, остроумная и в лучшем классе.

Я же проведу год с Человеком-тарантулом.

Пришлось тащиться в лягушачьих сапогах аж до кабинета 234. Можно сколько угодно крутить головой, ничего интересного на горизонте: толпа косичек, двое с брекетами, всклокоченные космы, одна красная бейсболка. Ни тебе сексапильности. Ни свалившихся с неба новичков из разряда «мужчина всей моей жизни». Словом, среднячки, бледность и серость в изобилии.

Я точно останусь старой девой. На моей могиле будет написано: «Здесь покоится Дебора, любительница лягушек. Увы, ни одна из них так и не превратилась в сказочного принца».

Уткнувшись носом в мобильный телефон и натянув шапку цвета коровьей лепёшки до самых бровей, в углу стоял Джамаль. Его гигантские зубы торчали даже из закрытого рта. Отвратительно.

Вот вам идеальная пара: Человек-тарантул и Девушка-амфибия.

Прислонившись спиной к батарее в коридоре, я достала телефон — просто для виду, — стараясь не замечать компанию девчонок с Таней во главе. Они перешёптывались и показывали на мои сапоги. Человек-тарантул и Таня — прямо мой счастливый день. До сих пор мне удавалось их избегать, но вот чары рассеялись. В течение целого года каждое утро придётся терпеть Таню и её отутюженный хвостик. Таня похожа на Элоизу, только она умнее и злее. Примерная ученица, безупречная красавица. Устраивает тусовки в квартире площадью в двести квадратных метров исключительно со сливками Питомника. Кружит голову парням. Никогда не наденет лягушачьи сапоги даже в самых жутких кошмарах.

Мне стало одиноко. Даже хуже: я начала думать, о родителях. Отец всё реже и реже появляется дома с тех пор, как его повысили до главного редактора в газете, пусть «главный» и звучит круто. Похоже, он решил жениться на работе, только вдруг у невесты обнаружилась проказа, а никто и не знал: там целая волна увольнений готовится. Так что когда нам выпадает шанс с ним пересечься, отец всегда усталый, встревоженный и всё равно что не с нами.

У мамы же два состояния: апатия и лихорадочная деятельность. И во втором случае она буквально одержима: будто у меня над головой загорается надпись: «Займись своей дочерью!» — и бах! Мама начинает бомбить меня вопросами, на которые совершенно не хочется отвечать («Какая сейчас группа популярна у молодёжи?»), или же вываливает на меня ушат чепухи, которую ей лучше бы обсудить с подругами — жаль, что их у мамы нет, — типа: «Я тебе рассказывала, что моя коллега Фрида съехалась с двадцатичетырёхлетним немцем?»; или, стоя перед зеркалом, растягивая кожу на лице: «Думаешь, будет видно, если я кольну ботокс в скулы?». Я отвечаю обычно, что ни к чему, так как именно это она и хочет услышать. Мне очень жаль, но я не понимаю, как ей помочь. К тому же моя мама больше похожа на планету где-то на задворках Солнечной системы: она и вправду далеко. Я люблю её, но понятия не имею, что действительно творится у неё в голове.

Скорее бы сдать экзамены и свалить из этого депрессивного гнезда. Может даже, получится снять двухкомнатную квартиру с Элоизой…

Брюнетка лет пятидесяти в приталенном костюме приблизилась к нам беличьими шагами. Едва волоча ноги, ученики потащились за ней. Двухметровый здоровяк чуть не выбил мне глаз, пока убирал телефон во внутренний карман, но я всё-таки благополучно уселась, вцепившись в парту, словно утопающий в плот. Через какое-то время в классе повисла относительная тишина, и я осмотрелась.

Надежда умирает последней.

Может, мне чуть-чуть повезёт, и какой-нибудь парень с опозданием ворвётся в класс, и от его сияния померкнут лампы.

— Привет!

Очнувшись от этих зефирных мыслей, я подняла голову в поисках своего собеседника: незнакомец уселся справа. Незнакомец, которого я не знаю, если не ясно.

Я превратилась в камеру видеонаблюдения, вроде ЭАЛа[2] из «Космической одиссеи 2001 года», только с ресницами, а то чёрный пустой глаз — это всё-таки жутко. У новичка жёсткие каштановые волосы, ореховые глаза, а ресницы — кстати о них — дали бы фору даже опахалам Бетти Буп (может, он использует щипчики для завивки каждое утро?). Вокруг шеи новичка был повязан шарф цвета морской волны, а на щеках пробивалась лёгкая щетина. Он наблюдал за мной. Видимо, сказав: «Привет!», он надеялся на ответ.

Мечтать не вредно.

— Добрый день, меня зовут мадам Шмино, я ваш классный руководитель! — произнесла брюнетка.

Поднявшись на кафедру, она положила портфель на стол, повернулась и осмотрела ряды, поглаживая висевшие на груди очки.

— Я преподаю философию.

Я посмотрела на часы.

Оставалось пятьдесят четыре минуты.

Не помню, что изрыгала словесная магма Элоизы, похожая на извержение Везувия, скажу лишь, что имя Эрванн прозвучало тридцать один раз.

Я считала.

Хотелось бы мне телепортироваться на далёкую планету, где растут деревья и гигантские цветы, в которых копошатся голубые птицы, где прогуливаются странные жирафы с мягкими шеями и никаких тебе Эрваннов.

Мне нужен перерыв.

Всё-таки Элоиза не злюка: она всё-таки спустилась со своего зефирного облака и перестала повторять волшебное имя.

— Именем золотых спагетти, ты явно не в своей тарелке, Дебо! Это всё из-за одноклассников?

— Нет…

Когда мы с Элоизой ещё учились в колледже, то, чтобы выражать удивление или даже ужас, придумали разные выражения, как в книгах фэнтези, которые я просто обожаю. Мы их насочиняли штук двадцать за день, но три остались до сих пор: «именем гнилого одеяла тётушки Полетт». Полетт — двоюродная бабушка моего отца, живущая в покрытом плесенью доме в Нормандии, мы иногда приезжали к ней погостить на выходные. Там буквально всё проплесневело. Грибком заросли стены, унитазы, ванная, всё в холодильнике — плесень просто везде. В доме было настолько влажно, что по утрам мы просыпались на мокрых простынях, вода была на кровати и прикроватных тумбочках. А одеяла тётушки пропахли гнилью. Второе выражение: «именем жёлтой черепахи мадам Сперкук». Она была соседкой Элоизы и владела террариумом размером с половину гостиной — такому любой зоопарк бы позавидовал. Там были пластиковые камни, более-менее зелёные растения, однако проживала в террариуме лишь одна-единственная сморщенная черепаха — забыла, как её звали. Мадам Сперкук брала животное в такие же сморщенные руки и разговаривала с ней часами, напевала песенки Мишеля Сарду, пока черепаха молча пережёвывала салат. И последнее выражение, по порядку, но не по значению: «именем золотых спагетти!». Я уже не помню, откуда оно взялось, однако никогда не забуду, как в первый раз произнесла его дома. Я была тогда в пятом классе и как-то за полдником выдала его, отчего мама подпрыгнула:

— Это ещё что за выражение?

— Мы с Элоизой придумали, — ответила я, грызя чёрствый хлеб.

— Я запрещаю тебе его использовать!

Открыв рот, я вылупилась на неё.

Мама снова что-то проворчала и собралась уже выйти из кухни, но я настояла:

— Если хочешь что-то запретить, объясни хотя

бы почему! Насколько я знаю, в этом выражении нет никаких ругательств.