Читаем В три часа ночи на набережной Бранли онлайн бесплатно

От автора

Я могла бы написать, что все имена и события вымышлены, любые совпадения случайны, но случайностей в этом мире не бывает. В этой книге сплетены воедино правда и вымысел, где вымысел подчас подлиннее правды. Что-то было в действительности. Что-то могло бы случиться. Что-то было только на взгляд таким, каким оно казалось. Чего-то не было в помине, но обязательно будет. Что-то рассыпано по множествам судеб. Что-то собрано в одной. Что-то удалось избежать. Что-то настигло. Что-то случится. Что-то прошло.

На этих страницах можно услышать хруст французского багета, шум многолюдных французских кафе, как стучат каблуки по парижской мостовой в тишине позднего вечера, шуршание колес машин, биение сердец и их замирание. На этих страницах надежда и тщета. Смех и слезы. Счастье и боль. Преданность и предательство. Избавление и горе. Жизнь и смерть. Все вместе. Как и всегда, как и везде, в человеческом путешествии от начала и до конца.

Все новеллы в книге основаны на реальных событиях и реальных историях. Событиях из моей жизни, из жизни людей, которые попадались мне на пути, жизненных перипетиях, свидетелем которых мне довелось стать.

Все истории разыгрываются на подмостках парижских улиц, но они точно также могли происходить в Москве, Лондоне, Пекине, Тегусигальпе и любой другой точке мира просто потому, что везде и повсюду – люди, ничем существенно друг от друга не отличающиеся, всё с теми же переживаниями, глупостями, пороками и добродетелями, их историями, радостями и печалями.

Двое у пруда

– Ты когда-нибудь замечал, что туристы по большей части ведут себя очень странно, – спросил Гийом, с удивлением глядя на девушку лет двадцати, прилично одетую, лежащую грудью чуть поодаль на загаженном чайками парапете пруда и тщательно моющую руки в его не особо чистых водах. В том что она иностранка, он не сомневался ни на секунду.

Филипп ухмыльнулся, отломил кусочек багета и бросил чайкам, которые тут же устроили шумную потасовку.

– Любое действие, вырванное из контекста, может выглядеть странно, – спокойно заметил он. – И странно ведут себя не только туристы. Мадам Клозен, живущая в доме напротив меня, «моет» окна метёлочкой из разноцветных перьев, которую используют для смахивания пыли с мебели. Это выглядит очень странно. Но мадам Клозен – парижанка в пятом поколении. Видимо, «странно» – это в человеческой природе, как и любовь к оценочным суждениям.

Филипп снова отломил кусок багета. Заскучавшие чайки оживились.

Ему было глубоко за шестьдесят. Он не любил говорить о возрасте и избегал конкретных цифр. Тёмно-зелёный кашемировый шарф, вальяжно повязанный на шее, коричневое твидовое пальто, голубые мягкие джинсы, без единой пылинки замшевые туфли, небрежно торчащие из кармана перчатки из тонкой кожи, золотая фамильная печатка на мизинце правой руки – всё свидетельствовало о том, что их хозяин эстет до мозга костей.

Он проработал всю жизнь, пройдя путь от корреспондента до заместителя главного редактора, в одной из крупных французских газет, пару лет назад вышел на пенсию и до сих пор не мог привыкнуть к тому, что его высадили на обочине жизни. «Я выброшен на свалку», – часто с досадой отвечал он Гийому на вопрос «как дела?». Он не знал, куда себя приложить. По совету друзей Филипп начал писать книгу о себе, своей профессии и пути в ней, своего рода автобиографию с профессиональным уклоном. Но работа не спорилась, периодически натыкаясь на возникавшие в его голове два рациональных вопроса: «зачем я это делаю?» и «кому это надо кроме меня?». В действительности, больше всего его страшила перспектива того, что книгу никто не будет покупать и затея окажется провальной. Для него не было ничего страшнее, чем оказаться невостребованным. Он слишком дорожил призраком собственной значимости.

– Смотри какая! – Гийом с детской улыбкой кивнул на приковылявшую к его креслу жирную утку. – Не, ты только посмотри, какая наглая!

Парижские утки давно потеряли остатки совести и страха. Они не боялись людей, клянчили еду, ели с рук, пощипывая при этом пальцы своими большими оранжевыми клювами, но в отличие от наглых чаек всё же своё общество не навязывали.

– Ну что ты на меня смотришь? – наклонился Гийом к утке. – Не дам я тебе, это мой сэндвич. Вон, иди к Филиппу.

Филипп бросил утке мякиш. Чайки спикировали на брошенный хлеб, но кряква была проворней. Схватив добычу, она взметнулась и понеслась подальше от вороватых дальних родственников. Раздосадованные чайки, гогоча, обступили Филиппа.

Гийом засмеялся и изменённым, гнусавым голосом шутливо произнёс:

– Гоните хлеб, месье. Вы окружены.

Гийом был актером, одним из десятков тысяч разбросанных по всей Франции. Играл всю жизнь, вполне удачно, на множестве театральных подмостков. Продолжал и в свои шестьдесят восемь лет выходить на сцену. В кино никогда принципиально не снималcя, считая его фальшивкой. Он просто безумно любил жизнь, свою семью, небо, природу, театр и книги. Характерная сетка морщин, покрывавшая некогда привлекательное лицо, явственно свидетельствовала о том, что улыбнуться ему было во много раз легче, чем нахмуриться. Лучистые глаза смотрели на мир с детским ребячеством. Карманы его потертой куртки топорщились от купленных внукам леденцов. Растянутый ворот синей водолазки неопрятно обхватывал шею. Заношенные ботинки не доставляли ему ни малейшего дискомфорта. Образ дополняла выцветшая чёрная шляпа с явственно заметным свежим тёмным пятном на левой стороне тульи. В руках он держал уже надкушенный сэндвич с тунцом, купленный вместе с багетом в булочной неподалёку.

Он каждую неделю по средам встречался здесь с Филиппом. Вернее, он знал, что каждую среду в это время на протяжении нескольких часов Филипп будет сидеть на этом месте у пруда в саду Тюильри в полном одиночестве, погруженный в свои безрадостные мысли, и взял себе за правило составлять ему компанию. О встречах они не договаривались. Это всегда была «случайность», хоть уже давно ставшая закономерностью. Филипп об этом не просил. Он вообще никогда и ничего ни у кого не просил. Но Гийом знал, что его старому другу его общество остро необходимо, хоть тот и никогда об этом не говорил прямо.

Филипп докрошил остатки багета, встал и разом забросил его на середину водоема, вызывая среди чаек полнейший переполох. Затем стряхнул с пальто крошки, скомкал пакет и пошел до ближайшей урны. Кормить птиц ему надоело.

Он вернулся на своё место.

– Что у тебя за пятно на шляпе, Гийом? – спросил он, усаживаясь поудобнее. – Жюли совсем не смотрит за тобой и твоими вещами.

Гийом рассмеялся:

– Ты не представляешь, это всё маленький егоза Ален. Он стащил у меня шляпу, а когда мне наконец удалось её заполучить обратно в обмен на пятнадцать минут игры в ковбоев и индейцев, чуть не стоивших мне сердечного приступа, на ней уже красовалась большая клякса черничного варенья.

Филипп вяло улыбнулся:

– Ну можно было бы отнести в химчистку. А еще лучше купить новую. Ей ведь уже лет пятнадцать?

– Восемнадцать, – поправил его Гийом.

– Ещё хуже.

– Ну я не вижу в этом особого смысла. Тем более, когда у тебя трое внуков, деньгам всегда найдётся более полезное применение. – Он немного замялся и продолжил: – Но почистить, наверно, отнесу… Когда будет сподручно.

Они оба замолчали. Гийом отчётливо чувствовал, что Филиппа что-то очень гложет, что он хочет о чём-то поговорить, о чём-то серьёзном, но не решается. Подталкивать своего друга к началу разговора он не хотел: слишком был велик риск его спугнуть.

Гийом вспомнил про свой сэндвич в руках и смачно откусил кусок. С утра во рту у него не было и маковой росинки, так что этот заурядный кусок хлеба с вложенной в него консервированной рыбой, зеленью и соусом казался ему в тот момент пищей богов.

В полотне местами прохудившихся серых облаков то и дело появлялись кусочки голубого неба, в некоторые робко заглядывало солнце. Прохладная погода не смущала первоцветы, настойчиво предвещавшие очень скорое наступление апреля. Март «зашнуровывал бутоны роз в зелёных бархатных корсетах»1. Сырая от частых дождей земля наполняла воздух ароматами новой зарождающейся жизни. Это был запах счастья, радости, чего-то нового и пренепременно прекрасного. Так, по крайней мере, всегда казалось Гийому. Он доел свой сэндвич, скомкал салфетку, но к урне не пошёл. Ему не хотелось вставать, тем более что в тот момент как раз снова выглянуло солнце.

– «Есть лишь одна по-настоящему серьёзная философская проблема – проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы её прожить, – значит ответить на фундаментальный вопрос философии», – прервал затянувшуюся паузу приглушённый голос Филиппа.

– Что, прости?! – оторопело посмотрел на него Гийом.

– Это Камю… – Филипп помолчал, потом спросил:

– Гийом, в чём смысл твоей жизни? Зачем ты живешь? Не в целом, не вообще. Именно сейчас. В нашем с тобой возрасте.

Гийом подался вперёд, с удивлением глядя на своего друга:

– Филипп, почему такой странный вопрос?

– Ответь мне, пожалуйста… – голос его звучал спокойно, но Гийом чувствовал, что это натянутое спокойствие не имеет ничего общего с тем, что творится в душе друга, надежно спрятанной под, казалось, непробиваемыми доспехами показного безразличия.

– Зачем я живу? Ну а как иначе? – Гийом хаотично собирался с мыслями. – Жизнь – это дар. От первого дня и до последнего. И надо её прожить, стараясь наслаждаться каждым её мгновением, стараться сделать этот мир чуточку лучше.

– Ты можешь не говорить банальности и клише? – Гийом чувствовал, как Филипп сверлит его глазами из-под глубоко надвинутой шляпы. – Зачем ты живешь, Гийом?

– Господи, Филипп! Что ты хочешь от меня услышать?

– Хочу услышать, зачем ты живешь. В чём смысл?

– Да я люблю эту жизнь! Причём тут смысл и вопрос «зачем»? Я люблю это солнце, это небо, даже пасмурное. Люблю людей вокруг меня. Люблю дышать этим воздухом. Люблю играть с внуками и видеть, как они растут, люблю своих детей. Люблю пить вечерами чай с Жюли и разговаривать с ней. Люблю её запах и её глаза, в которые влюбился с первого взгляда сорок пять лет назад. Люблю вкусно поесть. Люблю читать книги. Люблю путешествовать. Люблю театр. Я просто люблю! Люблю, понимаешь! Люблю всё, что составляет мою жизнь. Я просто люблю. Не люблю только свой прогрессирующий артрит, но с ним я ещё повоюю. Всё… Всё остальное я люблю.

– Даже политиков? – с лёгкой улыбкой спросил Филипп.

– Меня не интересует политика, ты же знаешь! Они живут в своём мире, я в своём. За растущие ежемесячные счета я им, конечно, не благодарен. Но в целом я к ним равнодушен.

– Ты уверен, что ты француз? – попытался пошутить Филипп.

– Сотни раз повторенная шутка, друг мой, перестаёт быть смешной.

Филипп слегка махнул кистью руки в знак согласия:

– Продолжай.

– Что продолжать? – Гийом был в полном замешательстве. За двадцать пять лет знакомства Филипп никогда не заговаривал на подобные темы. – Я всё сказал.

– То есть ты живёшь ради семьи, жены, детей, внуков, театра, ради всего того, что любишь. Ты получаешь от всего удовольствие и ради этого удовольствия живёшь?

– И да, и нет. Я живу не ради чего-то. Я просто живу, Филипп. Понимаешь? Да, мне это доставляет удовольствие, радость. Я счастлив, когда вижу счастье на лицах своей жены, своих детей и внуков. Я грущу и переживаю из-за неприятностей, которые случаются в наших жизнях. Но неприятности в жизни преодолимы. Непреодолима только смерть, но к жизни она не имеет ровно никакого отношения до тех пор, пока не ставит в ней точку. И это не в нашей власти. Всё остальное – в нашей. И я концентрируюсь именно на этом, стараясь наполнить счастливыми и радостными моментами свою жизнь и жизнь близких мне людей, помогая им всем, чем в силах помочь.

– Тебя это не утомляет?

– Почему меня это должно утомлять?

– Ну служение счастью других – дело достаточно утомительное.

– Служение? Дело?! – переспросил, недоумевая, Гийом. – Но причём здесь служение? Я никому не служу, Филипп. Я просто живу. Как можно жить, не заботясь о ближнем, на дарить другим радость и счастье? Ты не можешь радоваться красоте своего сада, если ты не заботишься о нем. Жизнь – это постоянный обмен и приумножение. Кто-то, правда, предпочитает приумножать зло. Но мне их жаль. Потому что они сами себя постоянно и постепенно погружают в пучины абсолютного горя. Я просто люблю своих близких. Я просто люблю жизнь. Я просто люблю всё, что её составляет.

Филипп молчал, сцепив руки перед собой. Его поза говорила о внутреннем напряжении и нерешительности. Он расцепил пальцы, потёр подбородок, собираясь с духом, и наконец задал мучивший вопрос:

– Тогда скажи, зачем жить мне? В чем смысл моего существования?

Гийом с тревогой посмотрел на друга. Он начинал понимать, к чему тот клонит, и это его пугало. Он приподнялся на кресле и, взяв его за ручки, придвинулся вместе с ним ближе к Филиппу и заглянул под скрывавшую его глаза шляпу.

Филипп отвернулся:

– Не надо пытаться смотреть мне в глаза, Гийом. Ты ничего в них не найдёшь.

Гийом откинулся на спинку, не отрывая тревожного взгляда от друга.

Помолчав, Филипп заговорил:

– Всё, что я любил в своей жизни…это работа. Теперь её у меня нет.

– Ты же блестяще пишешь! Ты снова бросил писать книгу?!

– Она никому не нужна.

– Филипп, ты спятил? Твой огромный опыт, твой путь длинною в жизнь в профессии от рядового корреспондента до почти главного редактора одного из крупнейших изданий страны. Напомню, что занять кресло главного редактора в своё время ты отказался сам. Ты встречался и брал интервью у пяти французских президентов и у нескольких десятков мировых лидеров. Ты вёл дневники. У тебя сохранены все уникальные… твои собственные воспоминания, твои наблюдения. Людям, миру это интересно. Не только профессиональным журналистам и редакторам. Им интересно, какими были те люди, которых ты встречал, с кем общался. Им интересны твои впечатления.

– Работа над этой книгой заставляет чувствовать меня ещё больше, что всё в прошлом.

– Филииипп! Ты должен радоваться, что это у тебя было! Миллионы людей проживают жизни на много скучнее и банальнее твоей и не жалуются! У тебя была фантастическая карьера.

– Была! – с трагизмом в голосе перебил его Филипп.

– Была, да, блестящая карьера, – подхватил Гийом, – которая завершилась на пике, давая тебе возможность переосмыслить все пережитое, написать мемуары и наконец вдоволь отдохнуть! Жизнь-то продолжается!