Читаем Мойры онлайн бесплатно

Annotation

«Вообще-то я здесь не кофе торгую, на самом деле я покупаю и продаю истории…» Уцелевшая в концлагере Лахесис ныне держит кафе в Париже, выслушивая рассказы клиентов, отлично понимая их ценность.

Атропос — медсестра из краковского Казимежа, ее повсюду окружает смерть, но она по мере сил пытается разорвать этот круг.

Проститутка Клото с твердостью и запалом прокладывает себе путь в жизни, она сама творит свою непростую судьбу.

Хотя роман Марека Соболя и отсылает нас к древним мифам и символам, по сути это повесть о современной жизни, о ценностях, неизменных во все времена, а также о том, как важно выговориться самому и послушать других.

Эта книга о том, как свести счеты со злом, как научиться жить с ним бок о бок и при этом неустанно стремиться к счастью — создавая свою собственную захватывающую историю.

Марек Соболь

Лахесис

Атропос

Клото

notes

1

2

3

4

Марек Соболь

Мойры

Посвящается Эвелине

Лахесис

Кофейня моя ничем не отличается от прочих кофеен в Париже. Здесь можно выпить хорошего кофе, некоторые даже говорят, что очень хорошего, можно съесть яблочного пирога, а кто не любит яблок в тесте, возьмет большой кусок шоколадного торта. Каждое утро я ставлю на стойку блюдо со свежими круассанами, одно блюдо — не больше, но и не меньше. Постоянные клиенты, почтенный Хайм или молодой Бувье, спешат к своим любимым рогаликам — и я уже с самого утра в приятной компании. Круассаны печет для меня Тереза, такая маленькая седенькая старушка из дома номер 47, она всегда сидит за столиком у зеркала. Ни разу еще она не взяла и сантима за эти рогалики, и неудивительно, ведь за целый день она выпивает столько красного, что ума не приложу, как у нее сил хватает добраться до дому.

Так что же я хотела сказать?..

Да, моя кофейня отличается от прочих в Париже, наверное, только тем, что все здесь старое, изношенное. Туговато с деньгами, знаете ли, да и сама я уже старая и попросту привыкла к этому хламу. Молодые этого не понимают, они любят, когда все сияет, предпочитают вещи новые, чистенькие. А мне милее те, что помнят прежние времена, те, что видели иных людей в иных нарядах и слушали музыку с трескучих пластинок. Думаю, в жизни каждого человека наступает момент, когда он начинает любить старые вещи.

Раньше, когда молодой была, я тоже обожала все современное и каждая новая вещь казалась краше прежней. Новая музыка лучше старой, новые автомобили красивее прошлогодних, а новая кофеварка лучше, чем та, от которой отшелушивается эмаль. Но даже Эрик, хотя ему только восемнадцать, говорит, что в старой кофеварке кофе получался вкуснее. Что поделать, пришлось поставить новую, прежняя-то сломалась, и починить ее уже нет никакой возможности. У новой квадратные кнопки с надписями по-английски, я заплатила за нее кучу денег, и надо же, негодяи какие, не позволили купить ее в рассрочку, а я ведь всегда оплачиваю счета в срок, хотя раньше дела шли не так, как сейчас, да и сейчас они не шибко идут… Но об этом я уже говорила. Словом, эти мерзавцы не дали мне рассрочки. Наверное, потому, что я такая старая…

Вдруг что-то происходит, и ты перестаешь понимать молодых. Их музыка кажется грохотом, новые автомобили уродливыми — все в них сверкает, мигает, да я бы вообще не смогла управлять такой машиной. Когда-то мы с Хенриком разъезжали на красивом автомобиле, американском, давно это было, когда Хенрик еще был жив. Больше пятнадцати лет прошло, как он умер, и столько же лет стоит на приколе наш автомобиль, скучает и пылится в гараже. Сама не пойму, зачем я до сих пор плачу за этот гараж, и немалые деньги, между прочим, да и кофейня моя не так уж чтобы процветала…

Наверное, мы любим все то, что любили в молодости, и вещи, что состарились вместе с нами. Полировка на старой мебели давно потускнела, по краям просвечивает голое дерево, но мы прикасаемся к этому дереву и чувствуем тепло, которым его пропитало время. Старые автомобили куда чаще ломаются, и все же нам нравится их форма, урчанье, широкие удобные сиденья и красивые, хотя и абсолютно бесполезные, нашлепки. Старые приборы ужасно несуразные, нужно прикладывать столько усилий, чтобы ими пользоваться, а мы их за это только больше любим. У меня есть древний пылесос, Хенрик купил его сразу после свадьбы. Не поверите, он все еще пусть кое-как, но работает. Знаю, у новых пылесосов лучше тяга и они меньше весят, не отнимают столько сил, а я уже старая, бывает, зараз обе комнаты не удается пропылесосить. В дождливые дни… а как дождь зарядит, сразу вспоминается лагерь, все побои, что выпали на мою долю, эти пинки и удары застряли в моих старых костях и, чуть наступит ненастье, тут же дают о себе знать.

Но я не о том хотела сказать…

Пылесос мой такой красивый, овальный, с надписью, оттиснутой на бакелитовой рукоятке. Я им очень горжусь. Когда вожу щеткой по дивану, чувствую себя так, будто еду с Хенриком в нашем автомобиле, в солнечный день по бульвару Сен-Жермен. Верх мы откидывали, я распускала свои длинные черные волосы, и, когда мы проезжали мимо, все мужчины за столиками перед кафе забывали о своих подружках, которые сидели рядом с ними, попивая кофе, и оборачивались на нас. Завидовали Хенрику — какая у него машина да какая девушка. Я обнимала Хенрика, клала голову ему на плечо, а он ехал гордый, сосредоточенный и только усмехался в усы.

Молодость проходит, но мы продолжаем любить те же самые вещи и даже тех же самых людей, — конечно, не всегда так бывает, но случается. Я до сего дня люблю Хенрика, хотя его уже пятнадцать лет как нет.

Но об этом я уже говорила…

Хотите еще кофе?

Думаю, моя кофейня не так уж плоха. Сколько людей приходит сюда каждый день уже много, много лет. Вот, к примеру, старуха Греффер. Является с тремя собачонками, сама в каком-то цветастом тряпье, чуть ли не в лохмотьях, неизменно закутанная в шерстяную шаль, даже если на улице жара, и в драном берете. Губы накрашены красной помадой и всегда неровно, ведь она теперь почти ничего не видит, но это уже перебор, скажу я вам, пожилые дамы не должны так выглядеть. Одна перчатка у нее без пальцев, почему, не знаю.

Молодой Бувье называет ее «сумасшедшей старухой», но он ведь понятия не имеет о том, что было, как она раньше жила, ему лишь бы валюту покупать да продавать, и сколько ни объясняй ему, все без толку. Собачки мадам Греффер обычные дворняжки, но все разные: одна маленькая и очень лохматая, другая длинная, как такса, а третья крупная, черная. И все в забавных шерстяных кафтанчиках, таких же дырявых и дряхлых, как одежонка самой Греффер. Она приходит сюда с ними каждый день, собачки укладываются под стол и спят там, она же попросит кофе, но почти к нему не притронется, только дремлет, слегка завалившись набок; наверняка ей снится мой Хенрик.

Зовут мадам Греффер Иоганной. Давным-давно она приехала в Париж из Австрии. Зашла она сюда однажды, разодетая, как дама, и с порога влюбилась в моего Хенрика. Тогда и она, и я были уже не первой молодости, но вместе смотрелись очень эффектно. У нее были длинные светлые волосы, а у меня тоже длинные, но черные. Она мне сразу понравилась, мы подружились, и, конечно, я звала ее не мадам Греффер, но просто Иоганной. Вместе мы ходили в кино, устраивали пикники за городом или в Люксембургском саду, а по субботам развлекались в кабаре на Монмартре. То было очень хорошее время, правда, очень хорошее, а она была жутко влюблена в моего Хенрика.

Думаю, она и сейчас приходит сюда ради него.

Даже и не знаю, стоит ли об этом рассказывать…

Может, все-таки выпьете кофе?

Наверное, такому мужчине, как Хенрик, одной женщины было мало. Жил он размашисто, торопливо, будто знал, что времени ему отпущено меньше, чем другим. Женщины по нему с ума сходили, не одна мадам Греффер. Я знала обо всех его интрижках, потому что он так неуклюже их скрывал, будто на самом деле хотел, чтобы я обо всем знала, ничего не упустила. Хенрик был очень сдержанный, рассудительный и далеко не простак, а вот интрижки скрывать не умел. Я всегда догадывалась, что происходит, хотя никто мне ничего не говорил; похоже, он нарочно был таким неосторожным, чтобы у меня появился повод запретить ему встречаться с той или с другой. Только я никогда не запрещала.

У Хенрика был отменный вкус, все, что он покупал, было красивым и непременно высшего сорта. Автомобиль мы выписали аж из Америки, Хенрик сказал, что «ситроены» дрянные и тесные. Денег у нас тогда было много, Хенрик работал в министерстве, да и в кофейне дела шли на славу. Не пойму, почему сейчас так трудно сводить концы с концами, ведь кофейня моя не сильно отличается от прочих. Что-то испортилось в этом мире, даже Париж испортился, а может, это я просто старая стала…

Так вот, у Хенрика был хороший вкус, и все его женщины производили впечатление, словно он приобретал их в картинной галерее. Он не искал их, не добивался, не очаровывал, как Мишель, тот, что держит кафе на соседней улице. Мишель, он мастер обольщать, у него свои тайные методы, иногда он меня в них посвящает, рассказывая о своих победах. Я уже очень старая, и он не видит во мне женщину, самое большее — собеседницу, с которой можно поболтать по вечерам, когда ему не удается никого подцепить и он бывает один. Я тоже ему много всякого рассказываю, парень он умный и понимающий, хотя чего-то важного ему недостает. Со своими девушками он только спит, встретится несколько раз, а потом бросает, словно боится, что привяжется к одной из них, или она его крепко полюбит, а потом хлопот не оберешься. Может, он эгоист, а может, что-то плохое приключилось с ним в жизни, хотя ни о чем таком он не упоминал. А может, он просто еще не повзрослел, вот и ведет себя, как малое дитя из богатой семьи, — родители покупают ему столько игрушек, что он поиграет с каждой пару минут и сразу хватается за следующую и ни одну не способен по достоинству оценить. Мишель уродился красивым и неглупым, этих игрушек, этих женщин, он может иметь сколько пожелает, но ни одну не ценит и ни к кому не привязан, потому что знает: он легко может найти женщину покрасивее или поумнее — в любом случае, новую.

Хенрик таким не был. Женщины сами вешались ему на шею, хотя он ни к каким хитростям не прибегал и по-настоящему никого не соблазнял. Всем он был добрым другом, и мужчинам тоже, но сами подумайте, возможна ли дружба, обычная чистая дружба, между женщиной и мужчиной, если она красавица и вдобавок не дура, а он хорош собой? Когда люди сходятся так близко, помогают друг другу, любят бывать вместе, обмениваются подарками, спрашивают о здоровье, целуют друг друга на прощанье и при встрече в щеку или в лоб, то почему бы однажды не поцеловаться в губы, не обняться покрепче и не ощутить вкус и запах той, другой, особы? Почему бы в конце концов не прикоснуться друг к другу нежнее, а потом еще нежнее, не восхититься красотой рук, губ, волос, загорелых плеч? Вот так рано или поздно друзья становятся любовниками, иначе и не бывает, а если бывает, значит, дружба не настоящая, или живут далеко друг от друга, или что-то еще мешает им сделать этот шаг — тяжелая работа, болезнь, да мало ли что.

Женщин у Хенрика было не очень много, честное слово. И все были яркими, каждая на свой лад, даже та художница, жуткая уродина. Нос картошкой, глаза сошлись у переносицы, волосы жидкие, всегда жирные и нечесаные, но зато она рисовала такие удивительные картины, что их уже невозможно было забыть, стоило раз увидеть. Одна ее картина, по слухам, висит в Центре Помпиду.

Она вечно была без денег, вечно витала в облаках. Бывало, слова из нее не вытянешь, придет и разве что скажет, как у нас тут чудесно, ну еще спросит, почем кофе, а когда продавала какую-нибудь работу, то сразу все проматывала и опять сидела без гроша. Дома я держу две ее картины — Хенрик их купил. Наверняка он переплатил, и хотя они ему нравились, купил он их прежде всего потому, что ей позарез нужны были деньги. Выплачивал по частям — нарочно, чтобы она сразу все не пропила.

Как ее звали? Не помню…

С памятью у меня плохо стало. Часто не могу вспомнить какое-нибудь имя или название улицы. Это оттого, что я уже очень старая…

Многих его женщин я знала. У некоторых были ужасные мужья, толстые или глупые либо такие, которым плевать на своих жен, а с Хенриком эти женщины расцветали, как и я, ведь он был необыкновенным мужчиной, который умел угодить женщине во всех смыслах. Просто он был слишком мужчиной, одной женщиной такому не обойтись.

Он вызволял своих пассий из их ужасной скучной жизни — точно так же, как почтенный Хайм вызволяет из лавчонок на свет божий всякие безделушки. Они лежат там годами из-за небольшого изъяна или непомерной цены, а иногда просто потому, что не подходят нынешним временам и покупателям. Почтенный же Хайм умеет углядеть подлинное сокровище и превосходно торгуется; бывает, что платит он совсем немного. Потом он расставляет найденное добро у себя в квартире, печется о нем, чистит, полирует, приделывает отколотые носы и уши, переставляет вещичку по сто раз, пока она не почувствует себя на месте. Он дает этим штуковинам ощутить то, чего они лишились, пока лежали в пыли на полке, никому не интересные, давно забытые прежними хозяевами. И вот теперь они снова получают ласку и восхищение от старого симпатичного еврея. Любой, кто приходит к Хайму, тихонько садится посреди комнаты и первые несколько минут молчит, ведь в его квартире как в сказке, как на чердаке, полном сокровищ, как в альбоме со старыми фотографиями. Можно сидеть часами, оглядываясь вокруг, а потом медленно обойти комнату, дотрагиваясь до всяких диковинок, сдувая пыль, которой нет, и изумляться работе чьих-то проворных рук, работе, завершенной много, много лет назад…

Но о чем же я говорила?