Читаем Женщина и доктор Дрейф онлайн бесплатно

Annotation

Женщина на диване у психоаналитика проходит все стадии женской судьбы всех времен и эпох.

Маре Кандре

Елена Самуэльсон

Маре Кандре

ЖЕНЩИНА И ДОКТОР ДРЕЙФ

Жемчужно-легкий вечерний свет падал сквозь зарешеченные окна приемной доктора Дрейфа

(расположенной на элитарной Скоптофильской улице,

в центральной части города Триль).

День был длинный и утомительный,

заполненный, как обычно, консультациями, сеансами психоанализа и истерическими взрывами чувств

(да, чувства, чувства, и еще раз чувства и субъективность),

и добрый доктор,

знаменитый аналитик по женским вопросам,

прославленный знаток женщин и всех извращенных и ложных представлений, заблуждений и дремлющих желаний, которые борются за власть в нежном теле женщины и в ее хрупком разуме,

мужчина, посвятивший свою жизнь тому, чтобы попытаться освободить женщину от ее бесконечной психической неполноценности,

крошечный старикашка, почти карлик в огромных очках в черной оправе и в измятом черном костюме,

в глубоком раздумье сидел за своим огромным письменным столом,

закрыв глаза,

и осторожно потирал виски.

Ибо у доктора Дрейфа,

у великого,

начиналась легкая головная боль.

Что, впрочем, неудивительно, если подумать о том хаотическом бреде, который он часами вынужден был выслушивать.

И хотя он и любил свое призвание всеми фибрами души,

но иногда,

когда малокровные женщины неврастенического склада одна за другой входили в его большую запыленную дверь, укладывались на диван и поверяли ему особенности своей души, и казалось, что этому непрерывному каравану страждущих нет конца и края,

да, тогда даже для доктора Дрейфа это было слишком.

— Женщины, — тяжело и беспомощно стонал он,

осторожно потирая кончиками пальцев лоб и виски в неуклюжей попытке избавиться от головной боли,

как будто она была каплями пота или пылью.

— Женщины…

— Женщины…

— Женщины…

В такие моменты он иногда задавал себе вопрос, как он вообще осмелился приняться за этакое дело.

Может быть, ему следовало продолжать заниматься наукой о насекомых, которой он так страстно отдавал все свое свободное время в молодые годы:

ловить сачком экзотических бабочек,

насаживать живых гусениц капустницы на большие, острые булавки,

умерщвлять эфиром жуков-оленей,

и как обычно с наслаждением наблюдать через увеличительное стекло их долгие предсмертные судороги…

Однако что сделано, то сделано,

он раз и навсегда выбрал этот путь, каким бы бесконечным он ни был!

Опасная для жизни, почти непроходимая тропа, ведущая сквозь непролазные джунгли, куда не доходит свет просвещения —

психика женщины!

Да, по правде говоря, сквозь нее приходилось буквально продираться,

быть готовым к самому худшему,

когда ни на секунду нельзя потерять хладнокровия или отвернуться, или соблазниться сладким голосом духа анализа,

ибо тогда он, словно лесная фея, завлечет тебя в края, из которых никогда больше не выбраться.

Нет, это не для слабых!

Если бы люди только знали, что на самом деле таится в этих хрупких, щебечущих женских душах, какие желания, порывы и темные, скрытые страсти.

И Дрейфа охватила сильная дрожь при мысли обо всем том, что он за долгие часы анализа открыл в душах наипрелестнейших старших сестер, матерей, девственниц, подружек и самых безобидных на вид тетушек…

Комната, в которой сидел доктор, дрожащими руками потирая больные виски, была,

несмотря на его научное величие,

слишком маленькой и непритязательной.

Через одно из зарешеченных окон можно было увидеть мертвую, совсем черную яблоню, а на самой дальней из ее ветвей покачивалось жалкое крохотное и почерневшее яблочко

(так оно и висело много-много лет,

нетронутое и сморщенное).

В следующем окне,

в среднем,

стояла запыленная черная кошка с одним ухом и глядела на улицу.

С первого взгляда животное казалось живым, на самом же деле это было чучело старой кошки, которую чувствительный Дрейф так и не смог предать земле.

Вдоль стен шли стеллажи

с пола до потолка.

Стеллажи были заполнены огромным количеством толстых старых фолиантов,

и все они были написаны великим наставником Дрейфа

(упокой, Господи, его душу!),

профессором Попокоффом.

Фолианты представляли собой дело жизни профессора Попокоффа:

изложение истинного духа женщины!

Не имеющий себе равных в мире исследований научный труд…

И в томах этих было все: все, что было сказано, говорилось и могло быть сказано об обманчивой природе духа женщины.

И в любом случае, когда Дрейф затруднялся с объяснением

(такое случалось нечасто, но тем не менее случалось),

он справлялся в трудах профессора Попокоффа,

и неоценимую помощь оказали они ему за все годы его практики,

да, он прямо не знал, как бы без них справился.

Кроме этого, на полках стояли банки, в которых хранились заспиртованные матки, яичники и несколько женских грудей,

даже недоразвитый зародыш девочки плавал в спирту,

беззащитно свернувшийся,

в такой вот банке из пожелтевшего стекла.

И все в комнатке Дрейфа с ее спертым воздухом было покрыто пылью;

любой предмет;

и даже сам доктор

(его густые седые волосы и мешковатый черный пиджак)

был покрыт толстым слоем седоватой пыли.

Ибо он строжайшим образом запретил госпоже Накурс (экономке) вообще заходить сюда со смоченной хлором старой половой тряпкой, метелкой для пыли и прочими причиндалами для уборки.

И, словно при оптическом обмане

(что было весьма странно,

никто из посетительниц так никогда и не понял этого феномена),

стены, окна, дверь и письменный стол казались скошенными,

все куда-то клонилось,

и у каждого, кто входил в комнату, тотчас начинала кружиться голова — и он почти терял равновесие.

(Сам-то Дрейф с годами привык к этому и мог беспрепятственно передвигаться по комнате,

только когда он выходил в настоящий мир, шел по улицам и площадям, только тогда у него начиналась качка и головокружение.)

Кроме громадного письменного стола, за которым теперь расположился доктор Дрейф, в комнате была и другая мебель:

обязательный для любого психоаналитика по женским вопросам красный диван,

просиженное кожаное кресло,

круглый столик красного дерева

и небольшой буфет.

На нем стоял серебряный поднос, а на подносе несколько хрустальных бокалов и красивый графин, наполненный водой

(даже в нем плавали мелкие пылинки, а когда на графин падали лучи послеполуденного солнца, то его содержимое выглядело грязным и несвежим).

Толстые ковры с восточным рисунком, изрядно траченные молью, устилали пол, отчего воздух в комнатушке был невыносимо затхлым,

словно она много веков стояла закупоренной

(вообще-то Дрейф никогда в жизни не открывал окон и не проветривал помещения,

ибо воздух, свежий воздух, и ненавистное солнце —

он плохо переносил еще с младенческого возраста, когда много болел).

А сам доктор, маленький, съежившийся человечек, похожий на карлика,

когда он ходил взад-вперед между письменным столом и книжными полками,

когда протягивал руку, чтобы открыть дверь, или сползал со стула у письменного стола, или влезал на него,

производил смешное впечатление хилого ребенка.

Даже ручку ему трудно было держать в руках, до того они у него были тонкие, почти по-девичьи слабые.

— Ах, да, ах, да, — вздыхал он теперь.

Все-таки раньше было легче,

во времена профессора Попокоффа.

Женщины тогда были сговорчивее!

Они знали, что для них лучше,

знали свое место,

понимали свои границы и не перечили,

хотя даже в те времена случалось, что им в голову приходили самые сумасбродные идеи,

но это легко было исправить;

достаточно было деликатно, осторожно, по-отечески пожурить их и направить, словно детей-переростков, каковыми они по своей сути и являются,

прописать самые обычные пилюли, экстракты, паровые ванны или усиленное питание,

чтобы они поняли, насколько нелепы их выходки,

и довольные возвратились бы к своим занятиям: к кухне, плите, детской и залам родильной больницы,

а сейчас?

Они обращались к нему с желаниями — одно безумнее другого.

На одну вдруг напало ничем неоправданное желание исследовать особый грот, чтобы узнать, лежит ли там и впрямь горка исписанных сивиллой забытых листьев,

другой ни с того ни с сего захотелось изучать влияние света и воздуха на греческие глаголы женского рода!

Да, и не хочешь, а засмеешься, вспомнив все это,

а обеих пациенток, естественно, быстренько препроводили в ближайшую больницу, где их,

насколько Дрейффу известно,

до сих пор держат,

запертыми, каждую в загаженном, усыпанным соломой стойле.

Нет, теперь это уже не помогало, как он ни пытался убедить своих пациенток в том, что их жалкие, маленькие и миленькие женские мозги не выдерживают подобной умственной деятельности.

Что они слишком малы,

что они не предназначены для того, чтобы постигать такие материи, как искусство, наука, литературное творчество, расчеты и цифры.

Что женщины могут взорваться, если не будут слушаться его советов и не откажутся раз и навсегда от попыток думать слишком глубоко и глобально.

Не помогало, сколько бы он,

с помощью капусты брокколи, слив и заспиртованного крошечного мозга крота

(про который доктор беззастенчиво утверждал, что он извлечен из женской головы среднего размера),

не пытался с точностью продемонстрировать им, как малы их интеллектуальные возможности по сравнению с мужскими…

Все равно у них до конца сеанса не исчезал некий скепсис во взгляде,

будто им постепенно что-то становилось ясно,

и они могли,

едва он выпроводит за дверь,

застыть в темном коридоре, а потом вдруг повернуться и уставиться на него так, что у него мурашки по спине бежали,

и он тут же чувствовал себя маленьким, ничтожным, глупым, робким, слабым и почти валился навзничь.

(В таком случае он, как правило, молниеносно закрывал дверь, как следует запирал ее и, потрясенный до основания, доставал зачитанный экземпляр «Короля Лира» и, чтобы успокоиться, перечитывал некоторые сцены.)

Теперь же он прямо не знал, что делать.

В трудах профессора Попокоффа ничего не говорилось об этом довольно вызывающем взгляде.

Дрейф скрупулезно прочел каждый запыленный фолиант от корки до корки,

он не ложился до трех часов ночи и спокойно штудировал каждый параграф, каждую сноску,

но, тем не менее, не нашел ничего, что могло бы сравниться с этим недавно проявившимся и чрезвычайно тревожным явлением.

Самая мысль о нем наполнила Дрейфа ужасом,

он безуспешно попытался отогнать ее,

и в этот момент, словно ангел-избавитель, госпожа Накурс постучала в дверь, просунула туда свою отлично причесанную в этот день голову и сообщила, что пришла следующая пациентка.

И Дрейф,

у которого все еще ныли лоб и виски,

стал готовиться к приему, неохотно, но с некоторым облегчением:

глубоко вздохнул,

открыл свой огромный старый журнал

(и тут же исчез в поднявшемся оттуда облаке пыли),

с трудом взял невероятного размера ручку,

окунул перо в прокисшие черные как смола чернила

и попросил госпожу Накурс впустить пациентку.

Ага!

Дрейф не был до конца уверен, должен ли он почувствовать облегчение или разочарование, увидев эту болезненно бледную, довольно высокую молодую женщину, вступившую в его затхлую, со странно скошенными стенами приемную.

Женщина была ему совершенно незнакома, однако

внешностью

она ничем не отличалась от его обычных пациенток.

У всех у них были одни и те же костистые, почти изможденные физиономии,

та же алебастровая, напудренная кожа,

глубоко сидящие черные глаза,

редкие пряди темных, жирноватых волос были зачесаны назад с высокого чистого лба,

и все они были одеты в одинаковые, белые, доходящие до полу платья из тонкой ткани

(Дрейф подозревал, что это, возможно, была некая мода,

стойкая,

так как она, кажется, не менялась все те годы, что он держал медицинскую практику на Скоптофильской улице).

Предпоследняя пациентка на сегодняшний день!

Дрейф невольно почувствовал глубокое облегчение.

Женщина немного постояла

посреди комнаты,

покачиваясь,

непривычная к странным изгибам,

через руку у нее было перекинуто тонкое черное пальто.

Дрейф вежливо, но непреклонно предложил ей положить пальто на стул,

что она послушно исполнила.

Затем он искоса окинул ее взглядом, пронизывающим и хитроватым, чтобы дать предварительную оценку физического и психического состояния женщины.

Тщательно, крупными буквами с завитушками, высунув язык, он зафиксировал первое впечатление:

«Пониженное женское физическое развитие…»

«Общая фригидность…»

«Истерический сомнамбулизм…»

«Неясно выраженная деменция, гебефрения в конечностях…»

И пока он записывал свои наблюдения, женщина осматривала запыленную обстановку комнаты.

Широко раскрыв глаза, она рассматривала развешанные по стенам, пожелтевшие свидетельства в рамках из различных женских заведений в Нендинге,

в особенности содержание банок: яичники, матки, женские груди…

Словно гипнозом ее притягивало к хранящемуся в банке зародышу девочки, она наклонилась, рассматривая неразвитое лицо,

а когда затем чуть опустила голову, взгляд ее упал на раскрытую зачитанную до дыр книгу, свалившуюся на пол.

Красным карандашом кто-то подчеркнул в ней несколько предложений, и женщина из чистого любопытства склонилась и стала тихо читать про

себя:

«Что ниже пояса у них — Кентавр,

Хоть сверху женщины,

До пояса они — созданья Божьи,

Внизу — один лишь черт.

Там — ад, там мрак и серная там бездна».

Дрожь отвращения и тревоги пробежала по ее, в общем-то лишенному всякого выражения, лицу, и тут она вздрогнула, услышав голос Дрейфа, раздавшийся из противоположного конца комнаты, который с нетерпением спрашивал, не пора ли им начать

(доктор был голоден, он устал, и ему хотелось со всем этим как можно скорее покончить, чтобы ровно в шесть часов госпожа Накурс подала ему ужин, обычно состоявший из вареной говядины, горошка, картофеля и привычного стакана пенистого, холодного пива).

Поэтому он, чуть небрежным жестом сморщенной стариковской руки, указал женщине на винно-красный диван,

набивка которого износилась от нескончаемого числа похожих друг на друга женщин, которые все до одной, лежа на спине, уставясь в потолок, собирая пыль, в течение часа поверяли ему глубочайшие тайны своей души.

Женщина поступила, как ей было сказано.

Пыль закружилась вокруг ее изящного силуэта, когда она с крайней осторожностью,

словно не желая нарушить свое хрупкое психическое равновесие, улеглась на диван.

Теперь в приемной Дрейфа слышно было лишь как скрипит большое острое стальное перо, которое черными до горечи чернилами записывало имя женщины,

Ева,

в старый заплесневелый журнал,

а также еще более приглушенный

звук запряженных лошадьми экипажей, катившихся мимо по Скоптофильской улице,

в городе Триль,

где в это время медленно сгущался осенний вечер и в разных направлениях спешили жители,

через мосты и площади,

по замощенным булыжником улицам, поднимающимся на крутые холмы,

в булочную, в мясную лавку или домой,

неся цветы, яйца, мясо, хлеб и прочие, более или менее таинственные, пакеты и посылки.

Дрейф с некоторым удивлением отложил ручку в сторону:

— Посмотрим, правильно ли я вас понял.

Вы, значит, утверждаете, что вам стали…

Он склонился над письменным столом, прищурился и попытался прочесть слово, небрежно записанное им секунду назад:

— …являться сотни СУДЕБ…

Тут он взглянул на женщину:

— Не так ли, милая барышня?

Женщина долгое время смотрела

широко раскрытыми, пустыми глазами

прямо в потолок,

не отвечая, не дыша и не мигая.

Зачем она послушалась совета старшего брата Сирила и пришла сюда?

Зачем это нужно?

С чего ей вообще следует начать?