Читаем Серьезные мужчины онлайн бесплатно

SERIOUS MEN by Manu Joseph

© Manu Joseph 2010

© Шаши Мартынова, перевод, 2015

© «Фантом Пресс», издание, 2015

Густые черные волосы Айяна Мани были зачесаны набок и разделены пробором – беспечной ломаной линией, подобно границе, какую британцы имели обыкновение проводить между двумя враждующими соседями. Взгляд у Айяна проницательный, знающий. Под солидными усами – пожизненная улыбка. Темный опрятный мужчина, но все же какой-то уцененный.

Смеркалось. Айян обозревал прохожих. Их на длинном бетонном отрезке вдоль Аравийского моря были сотни. Поспешали одинокие молодые женщины в приличных туфлях – словно убегали от судьбы выглядеть, как их матери. Прыгали гордые груди, мягкие бедра сотрясались при каждом шаге. Их усталые высокоблагородные лица, такие светлые и блестевшие от пота, несли на себе отпечаток физкультурных мучений. Это они в восторге от его заигрываний, воображал себе Айян. Были среди них девушки, замечал он, никогда прежде никакой физкультуры не ведавшие. Они явились сюда после внезапной помолвки с подходящим юношей и шли размашистым шагом, словно мерили береговую линию. Им нужно срочно сбрасывать жир, успеть до первой брачной ночи, когда в пыльце постели из цветов отдадутся незнакомцу. Спокойные незрячие старики прогуливались с другими стариками и беседовали о судьбах нации. Они точно знали, что нужно делать. Поэтому их жены шли в полумиле от них, в своей компании, и обсуждали артриты или других женщин, которых не было рядом. Начали появляться скрытные любовники. Эти усаживались на парапет лицом к морю, их руки блуждали или же глаза набухали слезами – смотря что сейчас происходило у влюбленных в отношениях. Талии их новых джинсов пали так низко, что оттуда запятыми выглядывали их тощие индийские ягодицы.

Взгляд Айяна не утруждался принятым в обществе безразличием. Айян частенько говаривал Одже:

– Если достаточно долго смотреть на серьезных людей, они начнут выглядеть потешно.

Вот он и смотрел. Сзади его нагнала девушка с хвостом на затылке и «айподом», пристегнутым к ушам. Айян видел ее крепкую юную спину под влажной футболкой. Он ускорил шаг и почти нагнал девушку. И попытался заглянуть ей в лицо, надеясь, что девушка не красивее его жены. Красивые женщины его удручали. Они были как «мерседесы», телефоны «блэкберри» и дома с видом на море.

Девушка на миг перехватила его взгляд и, не польщенная, отвернулась. Лицо у нее было надменное – такую одно удовольствие укрощать. Любовью, поэзией или, может, даже ремнем. На ее вкус. Лицо ее не выказало ничего, однако похолодело. Она понимала, что на нее смотрят, – не только этот странный бойкий мужчина, но и нескончаемые орды несчастных, распространявших тропическую лихорадку и царапавших ей машину. Они всегда болтались на краю ее мира и пялились на нее, как бродячие собаки на бульонные кости.

Айян сбавил шаг и дал ей фору. В нескольких футах от них замер, глядя на нее, другой мужчина. Девушка прошла мимо, и его голова повернулась слева направо, вслед. Он был коротышкой и, казалось, стоял по струнке, но лишь оттого, что у него длина спины такая. По натяжению его рубашки Айян понял, что она заправлена прямо в исподнее, чтоб было потуже. (Тайная уловка многих его знакомых.) Узкий коричневый ремень обегал его тощую талию почти дважды. Нагрудный карман рубашки провисал от напиханной в него всячины. Из заднего кармана брюк выглядывала красная расческа.

– Хватит пялиться на девушку, – сказал Айян.

Коротышка оторопел. Потом с видом знатока раззявил рот и залился беззвучным смехом. От верхних зубов к нижним устремились скоротечные нити слюны.

Они дошли до розовой бетонной скамейки – из тех, что посвящены памяти усопшего члена клуба «Ротари».

– Суматоха, – сказал человек, хлопая себя по бедрам. – У меня поездка. Я потому тебя и побеспокоил, Мани. Хотел побыстрее разделаться.

– Все в порядке, друг мой, – сказал Айян. – Важно, что нам удалось увидеться. – Он извлек отпечатанный листок бумаги и подал ему, добавив: – Тут все записано.

Человек изучил листок внимательнее, чем, вероятно, хотел. И попытался выглядеть невозмутимо, когда набитый наличными конверт ткнулся ему в грудь.

Чуть погодя коротышка ушел, мелкой иноходью показывая, насколько занят, а Айян остался сидеть на скамейке и глазеть. Ставки должны повышаться, сказал он себе. Игра должна выходить на следующий уровень. В некотором смысле то, что он сделал сейчас, было жестоко. Может, даже преступно. Но что мужчине до́лжно делать? Обычный конторщик, влипший в большой многотрудный мир, желает ощутить азарт жизни, желает освободить свою жену от заклятья желтушных стен. Что ему до́лжно делать?

Толпа на набережной Ворли прибывала – теперь это был громадный бесцветный рой. Бледные юноши с фиаско во взгляде бродили ордами-шеренгами и хихикали, глядя на аэробику недоступных женщин. И не давали проходу торопливым девушкам. Это Айяну в городе и нравилось: волглые толпы, великая нескончаемая давка, безмолвная месть нищих. В жалких лифтах и набитых поездах он частенько слышал послеобеденный пердеж, видел струпья на незнакомых лицах, прожилки в их неподвижных глазах. И тайные усики женщин. И ужасную свежую зелень на том месте, откуда их недавно удалили ниткой. Он ощущал тычки, толчки и тяжесть брюх. Любил он эту раздражающую давку Мумбаи: скопление безнадежных шаркающих человеческих тел, где его родили, – до некоторой степени удел и богатых. На улицах, в поездах, в помойных садиках и на внезапных пляжах нищими были все. В этом и справедливость.

Безрассудные влюбленные все прибывали и быстро занимали свободные места на парапете между другими слившимися парочками. Они тоже усаживались лицом к морю, спиной к плывущим мимо огромным толпам, обустраивались и втихаря принимались за свои дела. Воцарись тут вдруг всемогущая тишина, вы бы услышали щелчки тысяч бюстгальтерных застежек. Некоторые здесь были женаты, а кое-кто – даже друг на друге. Когда придет ночь, они отправятся в свои однокомнатные жилища размером с салон «мерседеса» и воссоединятся со своими детьми, стариками, братьями и сестрами, племянниками и племянницами – все живут под одной крышей в исполинских гроздьях бурлящих многоквартирников. Как чоулы БДЗ,[1] мать-тьма. Люди, знавшие, что такое БДЗ, здесь не жили. А вот Айян знал, хотя и родился здесь же, на холодном полу, тридцать девять лет назад.

Это был улей из тысячи с лишним однокомнатных обиталищ внутри ста двадцати одинаковых трехэтажных строений, стоявших серыми руинами, с которых старые ливни давно смыли краску. Миллионы одежек свисали с решеток маленьких темных окон. Куски внешних стен, а иногда и кровель то и дело обрушались, особенно под августовскими проливными дождями. Чоулы больше восьмидесяти лет назад понастроили британцы в запоздалом припадке совестливости, чтобы приютить бездомных. Но многоквартирники оказались придуманы так скверно, что обитатели улиц их презрели: у них есть целый мир и синее небо, а им подсунули взамен темную комнатку в бесконечном коридоре мрака. И тогда эти постройки превратили в казематы для борцов за свободу. Невостребованные однокомнатные жилища стали камерами, из которых не сбежать. Восемьдесят лет назад эти дома отвергли даже бездомные, они ненадолго стали тюрьмой, а теперь здесь жили около восьмидесяти тысяч человек, которые вздыхали под бременем новых сожительств и от облегчения, что несла им смерть.

Айян добрался домой по разбитым мощеным проулкам между коренастых зданий. Сотни мужчин и женщин просто околачивались на улице. Будто случилось что-то нехорошее. Болтали истощенные девчушки со впалой грудью. Чистенькие, пылкие, в глазах надежда. Некоторые разговаривали по-английски – ради практики. Прошел пьяный, они потеснились. Мальчишки в тугих поддельных джинсах, задки что манго, жизнерадостно возились, сцепившись руками и пытаясь подсечь друг дружку. У одного лицо начало меняться. Кто-то выгибал ему палец. Лицо его, поначалу дурацки веселое, посерьезнело. Завязалась драка.

Но Айяну нравилось возвращаться домой. У подножия крутой колониальной лестницы в Корпус номер Сорок один лишь хорошая женитьба подталкивала мужчину карабкаться вверх. Он поднялся по ступеням, сказал «каай кхабар»[2] мужчинам, спускавшимся выпить. Женщины в БДЗ от своих мужчин многого не ждали. Стареющие матери, потерявшие всех своих сыновей до их тридцатника, все еще могли хохотать, пока не задохнутся. Тлен мужчин здесь постоянно проступал в усталых лицах только что умерших, или в пустых глазах пьяниц, или в безропотном покое безработных юнцов, часами глазевших на жизнь, что идет мимо. В каком-то смысле здесь мужчиной быть лучшего всего. Довольно и того, что жив. Трезв и трудоустроен? Вообще невероятно. Айян Мани был тут своего рода легендой.

Хотя местные мужчины любили Айяна по воспоминаниям общего детства, он уже давно был отрезанный ломоть. Он всегда перешучивался с ними, одалживал им денег, а душными ночами трепался на промазанной битумом террасе о том, кто именно лучший отбивающий на свете, или о строителях, желавших выкупить весь чоул, или что Айшвария Рай,[3] если приглядеться, не очень красивая. Но внутри он никогда этих мужчин не принимал. Ему пришлось отринуть мир, в котором вырос, чтобы измыслить новые пути побега из него. Иногда он замечал горечь в глазах старых друзей: они считали, он в жизни слишком далеко пошел, а их бросил. Эта обида придавала ему уверенности. А еще тайная ярость в их потупленных взглядах напоминала ему об истине, что дороже всего на свете. Что мужчины в других мужчинах на самом деле друзей не обретают. Что мужское братство, вопреки веселому обмену остротами, преувеличенным воспоминаниям о былых проделках и альтруизму, с каким они делятся порнографией, – вообще-то все фарс. Потому что мужчина по-настоящему хочет лишь превзойти своих друзей.

Айян увидел, как по лестнице спускается молодая пара.

– Все путем? – спросил он.

Юноша застенчиво улыбнулся. При нем была дорожная сумка. Айян знал, что она пуста. Это знак любви. В некоторых комнатах здесь жило с десяток человек, и новобрачные почивали на самопальных деревянных антресолях – с негласной уверенностью, что остальные домочадцы под ними не станут смотреть вверх. Иногда необузданные парочки отправлялись в дешевые номера в Пареле или Ворли – с пустыми сумками, чтобы сойти за туристов. Кое-кто носил с собой свадебные фотоальбомы на случай, если нагрянет полиция. Молодожены весь день валялись на кровати, и вся она принадлежала только им, и возвращались домой, с нежностью вспоминая обслуживание в номерах и свою там любовь. Айяну такое предпринимать не довелось. Оджа Мани явилась в его жизнь, когда все остальные из нее отбыли. Трое его братьев умерли за полтора года от кровоизлияния в печень, через год, от туберкулеза, скончался отец, а мать вскоре догнала его чисто по привычке. Ему тогда было двадцать семь, Одже – семнадцать. Он привел ее в дом, рассчитывая, что она будет юна еще долго после того, как он более или менее утеряет потенцию.

Он прошел по сумрачному коридору третьего этажа – верхнего. По сторонам тянулись обветшалые бледно-желтые стены с огромными трещинами, которые разбегались подобно темным речным системам. Примерно сорок распахнутых дверей. У порогов сидели и пялились неподвижные тени. Старые вдовы тихо расчесывали волосы. По древним серым камням коридора с восторгом носились дети.

Он постучал в единственную закрытую дверь. Пока ждал, в него впиталось беспокойство всех этих распахнутых дверей, суетливых теней. Внутри у него па́ром поднялась старая знакомая печаль. Оджа здесь в ловушке – вместе с ним. Когда-то ее юношеские слова спешили наружу, как смешки, она по утрам пела сама себе. Но постепенно в нее просочился чоул. Тьма росла и по временам смотрела на Айяна ее большими черными глазами.

Дверь открылась – несколько медленнее и с гораздо меньшим предвкушением, чем годы назад. Появилась Оджа Мани, ее роскошные темные волосы были все еще влажными после душа. Как и прежде, изящная, все еще совершенно способная достать руками до пальцев ног, попроси ее кто-нибудь, что маловероятно. Но никакой пижонской физкультурой Оджа не занималась в отличие от женщин кастой повыше, с набережной Ворли. Под тонкой красной ночной сорочкой у нее прятался небольшой животик, который исчезал, если Оджа ложилась на спину.

Их жилище было ровно пятнадцать футов в длину и десять в ширину. Расчищенный клочок гладкого серого каменного пола в середине. У стены – телевизор, стиральная машина, доброжелательный золотой Будда и высокий стальной шкаф. В одном конце комнаты, у единственного окна, забранного ржавой решеткой, находилась простенькая кухонька, перетекавшая в крохотную ванную, отгороженную матовым стеклом, куда один человек просто помещался, а двое уже вступали в отношения.

Оджа оставила дверь открытой, а сама села обратно на пол – таращиться в телевизор. Ежевечерне с семи до девяти ее гипнотизировали меланхолические тамильские сериалы. В это время она побуждала всех исчезнуть. Айян сел рядом и взялся терпеливо смотреть.

– Чего эта женщина ревет? – спросил он, чтобы допечь жену. – Вчера она тоже ревела. У нее совсем нет текста?

Оджа не ответила. Ее громадные увлеченные глаза тоже намокли.

Айян сказал:

– Я пришел домой после тяжелого рабочего дня, а ты просто сидишь и смотришь телик?

Ноздри ее раздулись, но она решила промолчать. Такая у нее была стратегия.

– Знаешь, Оджа, – сказал Айян, как обычно, когда брался об этом заговаривать, – у богатых людей для всего есть название. Даже для времени, которое мужчина проводит со своей семьей.

– Правда? – спросила она, не поворачиваясь.

– Они это называют личной жизнью.

– Это по-английски?

– Да.

– А зачем это как-то называть?