Читаем «Всегда же со мною твой образ...» онлайн бесплатно

«ВСЕГДА ЖЕ СО МНОЮ ТВОЙ ОБРАЗ...»

ПЕРЕПИСКА МАКСИМА ЛУЖАНИНА И ЕВГЕНИИ ПФЛЯУМБАУМ

Банальными кажутся слова: «Его судьба тесно переплелась с судьбой целой эпохи». Но лучше сказать о судьбе классика белорусской литературы, известно­го поэта, писателя, публициста Максима Лужанина (Александра Амвросьевича Каратая), трудно. Рожденный в 1909 году, он прожил девяносто два года. Револю­ция, строительство нового — социалистического — общества, репрессии, фронты Великой Отечественной войны и мирная послевоенная жизнь, перестройка — все это коснулось его самым непосредственным образом.

Талантливый поэт уверенно ворвался в литературу — первый поэтический сборник «Шаги» был издан в 1928 году — и в своей поэзии воспевал строитель­ство нового общества. Даже по названиям его поэтических сборников можно судить о том, что его волновало и чему посвящал свои поэтические строки — «Единогласно», «Голосует весна», «За весну» (1931), «Голоса городов» (1932), «Широкое поле войны» (1945)...

Стоял у истоков новой волны белорусского культурного возрождения 20-х годов прошлого столетия, являлся членом писательских организаций «Маладняк» и «Узвышша». Работал в редакции журнала «Узвышша» (1930—1931), на Белорусском радио (1931—1933). В 1933 г. был репрессирован. С 1935 по 1941 гг. работал издательским редактором в Москве. С начала Великой Отечественной войны — в Красной Армии. Закончил Подольское пехотное училище, участвовал в боях под Сталинградом, был тяжело ранен. После демобилизации (1944) рабо­тал в редакциях газеты «Звязда» и журнала «Вожык», на должности референ­та АН БССР. С 1959 г. — член сценарной коллегии киностудии «Беларусьфильм», с 1967 по 1971 гг . — главный редактор киностудии. В 1968 г. участвовал в рабо­те ХХШ сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Дважды избирался депутатом Верховного Совета Белорусской ССР. Заслуженный деятель искусств Беларуси, лауреат Литературной премии имени Кулешова, Максим Лужанин был награж­ден медалью Франциска Скорины, орденами Ленина и Дружбы народов. Его перу принадлежит множество поэтических произведений для детей и взрослых. Максим Лужанин перевел на белорусский язык известные сочинения русских, польских и украинских классиков, написал сценарии к художественным фильмам «Паўлінка», «Першыя выпрабавані» и «Запомім гэты дзень».

О его творчестве написаны монографии, статьи. Но, пожалуй, самой неиссле­дованной частью остались его личные архивы. И в частности, его письма. Письма к друзьям, родным и, главное, к любимой женщине и жене — Евгении Пфляум­баум, с которой они прожили долгую-долгую жизнь. Они почти ровесники — она родилась в 1908 году.

Оба с юности писали стихи. Впервые стихи восемнадцатилетней Евгении Пфляумбаум были напечатаны в 1926 году в коллективном сборнике, а потом она вышла замуж, и больше никто никогда не слышал о такой поэтессе. И тем не менее у Евгении Эргардовны рождались стихи, которые она записывала где-то в тетрадках, на листиках, особо не заботясь о том, чтобы их издать. Но произошло чудо — сборник ее стихов — «Савой жыцця», — написанных в течение жизни увидел все же свет — когда ей было уже за восемьдесят. Кстати, высоко оценен­ный белорусскими критиками.

Жизнь уготовила ей другую судьбу — быть Музой поэта. И она приняла ее с достоинством, помогая мужу и поддерживая его в самые трудные периоды его жизни. И когда поэт был репрессирован и выслан в Сибирь, Евгения Пфляумбаум продала домашнюю библиотеку с уникальными изданиями и поехала за мужем. Работала учительницей в сельской школе и в любую погоду, будь то сильный мороз, метель или дождь, пробиралась к лагерю, чтобы передать мужу что-нибудь из продуктов, хотя сама голодала. Там и сильно застудилась, потеряв здоровье.

После возвращения из Сибири супруги обосновались в Москве, где жили родители Евгении...

Сохранилась переписка мужа и жены — пожелтевшие листы, листики, напи­санные за письменным столом, в вагонах поездов ручкой, карандашом. Многие строчки уже не читаются — со временем они выгорели, стерлись. Но самое глав­ное дошло до нас — их неодолимое желание говорить друг с другом. В письмах история их любви, встреч и расставаний, и неуловимо — дыхание того времени.

Приходится только сожалеть, что эпистолярный жанр уходит из нашей жизни: мы в основном общаемся по телефону или шлем короткие эсэмэски, и наши потомки уже не ощутят биение пульса этого времени.

В 6-м и 7-м номерах журнал «Нёман» впервые публикует письма Максима Лужанина и его жены Евгении Пфляумбаум, охватывающие 30-е — середину 40-х годов, которые хранятся в отделе редких книг и рукописей Центральной научной библиотеки имени Якуба Коласа НАН Беларуси.

* * *

Редакция обратилась с просьбой к научному сотруднику ЦНБ НАН Беларуси Марине Марковне Лис поделиться своими воспоминаниями о работе с Макси­мом Лужаниным при подготовке его архивов, которые предварили бы публикацию переписки.

Отдел публицистики

«И на хорошее, и на плохое — нас только двое...»

В конце 1996 года известный белорусский писатель Максим Лужанин (Алек­сандр Амвросьевич Каратай, 1909—2001), находясь уже в преклонном возрасте, обратился в Центральную научную библиотеку Национальной академии наук Беларуси (ЦНБ НАН Беларуси) с просьбой помочь ему в деле упорядочения его архива. Отдельные творческие рукописи Лужанина на тот момент уже хранились в библиотеке: начиная с 1980 года Александр Амвросьевич передавал их частями, на безвозмездной основе, иначе говоря, в дар, с намерением впоследствии передать в ЦНБ НАН Беларуси и весь личный архив.

Подводя итоги — жизненный и литературной деятельности, он готовил к печа­ти последние сборники своих произведений, а также оформлял для новой книги не вошедшие в предыдущие издания стихи супруги — талантливой, самобытной бело­русской поэтессы Евгении Эргардовны Пфляумбаум (1908—1996). Ее первые поэти­ческие выступления вызвали живой читательский интерес еще в начале 1920-х годов, а затем было долгое поэтическое молчание, растянувшееся на шесть десятилетий.

Для этой работы требовалось много времени и сил, а состояние здоровья М. Лужанина оставляло желать лучшего, да и годы брали свое. Кроме того, собрать все поэтическое наследие поэтессы и надлежащим образом оформить его было довольно сложно. Стихи Евгении Пфляумбаум долгое время не предна­значались для широкой читательской аудитории, писались украдкой, «в стол» (на это были свои причины). Черновиком мог служить и блокнот, и тетрадь, и просто клочок бумаги. Порой текст был трудночитаемым или совсем неразбор­чивым, иногда присутствовал лишь его фрагмент. Нужно отдать должное Максиму Лужанину, проделавшему колоссальную восстановительную работу, вернувшему к жизни не одно произведение поэтессы.

Мы с моей коллегой Я. М. Киселевой откликнулись на просьбу Александра Амвросьевича и в течение некоторого времени оказывали ему посильную помощь.

Работать с таким маститым писателем, родившимся на заре ХХ века, было и интересно, и полезно. Столь близкое общение способствовало наиболее полному и объективному моему восприятию Лужанина как человека, писателя, гражданина. Оно вносило и некоторую корректировку в понимание отдельных фактов его био­графии, творческого процесса, событий, очевидцем которых был Максим Лужанин, а также давало дополнительные ценные сведения, касающиеся его жизни, окруже­ния: он был близко знаком со многими выдающимися представителями творческой интеллигенции, долгое время выполнял обязанности секретаря у классика бело­русской литературы Якуба Коласа. Все это сыграло положительную роль и впослед­ствии в некоторой степени облегчило обработку личного архива писателя.

М. Лужанин был человеком с большим жизненным опытом, широко образован­ным, интеллектуально развитым. Он являлся своеобразным мостиком между той романтической, многоликой и противоречивой эпохой 1920—1940-х годов, о которой мое поколение знало лишь по книжкам, и современностью. Александр Амвросьевич был интересным собеседником. Его рассказы можно было слушать часами. Несмотря на свой почти 90-летний возраст, обладал ясным умом и великолепной памятью.

Весь облик М. Лужанина внушал какое-то особое почтение, располагал к кон­такту. И по внутреннему содержанию, и внешне это был настоящий интеллигент. Не помню ни одной нашей встречи, когда бы он предстал пред нами неаккуратно одетый, не чисто выбритый или же без галстука. Даже тогда, когда Александру Амвросьевичу нездоровилось, когда «отказывали» ноги и приходилось прибегать к помощи так называемых «ходунков», даже тогда он старался быть, по возмож­ности, галантным: встретить у двери, помочь раздеться, проводить в комнату.

Особое внимание в нашей совместной работе М. Лужанин уделял подготовке последнего, посмертного сборника Е. Пфляумбаум под названием «Зімовае сонца». Чувствовалось, что эта работа полностью захватила Александра Амвросьевича. Ему нужно было успеть отдать последнюю дань памяти, уважения и благодарности дорогому и очень близкому человеку, каким была для него Евгения Эргардовна.

С фотографий в комнате на нас смотрели и совсем юная, романтически-задумчивая девушка, и зрелая, умудренная жизнью женщина — Евгения Пфляумбаум присутство­вала среди нас. И хотя воспоминаниями о своей личной жизни Александр Амвросьевич делился довольно скупо, тем не менее, чувствовалось, что светлое чувство, зародившее­ся на заре их отношений, несмотря на все жизненные перипетии, не угасло со смертью жены — любимой женщины, друга и соратника, она незримо была рядом.

Еще при жизни Евгении Эргардовны все первые экземпляры изданных книг Максим Лужанин со словами благодарности дарил именно ей, а она, когда стали печатать и ее, дарила ему свои. Об этом свидетельствуют многочисленные дарствен­ные надписи, например, на книгах М. Лужанина: «Выгараваная, выхвараваная, яна больш твая, чым мая, гэтая кніжка. А. 3.ІІІ.73» (Рэпартаж з рубцом на сэрцы. Мінск, 1973), «Віншую, першы паасобнік Табой названай кнігі — Табе. А. 31.Х.82» (Колас расказвае пра сябе. Мінск, 1982), «Як вялося, хай і вядзецца: першая кніжка — Табе. А.» (Добры хлопец Дзік. Мінск, 1993). А вот инскрипты, оставленные Е. Пфляум­баум на книге «Сувой жыцця» (Минск, 1989): «Алесю Каратаю. Табе з падзякаю за вызваленне радкоў», и тут же: «На добрае ці на благое — нас толькі двое... Жэня».

На сегодняшний день личный фонд Максима Лужанина насчитывает 2 577 еди­ниц хранения без учета последнего поступления — заключительной части архива, переданной уже после смерти писателя внучкой друга его юности Тодора Кляшторного — талантливого белорусского литератора, репрессированного в 1930-е годы. Составной частью в фонд входят также и архивные материалы Е. Пфляумбаум.

Несомненный интерес вызывает эпистолярий М. Лужанина. Он содержит сотни писем разных лет, как самого писателя, так и многочисленных его корреспонден­тов. Особое место, и это не удивительно, отведено личной переписке М. Лужанина и Е. Пфляумбаум — двух поэтов, двух близких по духу людей, чьи любящие сердца звучали в унисон на протяжении почти всей их долгой совместной жизни.

Марина Лис

* 13.12.1930.

Никогда еще не были у меня такими непослушными карандаш и бумага.

Три раза я уже порвал все написанное. Не потому, что мудрствую, не хочу говорить искренне, просто потому, что как-то как надо не говорится вся славнота, которую хочется раскрыть тебе.

И вместо того, чтобы просто сказать, что я уже целых 26 часов не видел тебя, я пишу о том, что здесь чудный мостик, что сегодня я проехал 18 верст на конях, в санях — оврагами, пролесками, через речки, озера, и когда замерз, постучал в двери, и чуть не обомлел — ты!

Тишина... Такая тишина... Это взамен бури, в которую я хочу.

Ты говоришь, что у меня много женственного? Может, и правда. Может, потому, что лучшими моими друзьями были женщины. (... )

Но как жалко, что не видела ты сегодняшнего утра! Не ощущала холодно­го ветра в лицо! И не спеша бредут лошади, а я сижу тихонечко... Думаю все, думаю... вижу (...) твое лицо... библиотечную твою руку.

И недосказанного много, много... И каждый день увеличивается оно.

А может, а если бы.

И что это все такое? Что ты для меня? Надо выяснить. Солнце? Сумрак? Радость? Печаль?

Я тебе еще напишу. Сегодня. Завтра. Каждый день.

Не удивляйся только. Все будет ясным. А так, как теперь, еще никогда у меня не было.

(Подпись)

* 1931. (Без точной даты. — Т. К.)

(...) За такие грозы, что берут человека всего — без остатка. За грозы, из которых человек выходит истомленным, но победителем.

И все же я мало понимаю. Твой внутренний мир остается, говоря по-старому, каким-то заколдованным кругом. И от этого незнания мне иногда кажется, что где-то глубоко мы с тобою враги. И кажется еще, что эта враждебность лежит в основе всего и манит неотступно, сильно. Несвязностью этой и объясняется та жизнь, которую веду я в Минске.

Это не выход. Ты зови меня на помощь, когда я есть. И чаще зови. Ты хочешь тишины и не знаешь, чего хочешь. (...) ...Метель — твои слова. Тебе надо шторм. Может, на один день, но крепкий, холодный, соленый. А больше всего тебе надо — дом, знаешь, такой звонкий, сосновый, на стенах которого еще просту­пают капельки смолы.

Надо тебе утренние туманы над озером да роса — босыми ногами по ней. Лес. Я спасался так. Я знаю такой дом, и озеро, и лес. За двадцать верст от желез­ной дороги, за три версты от деревни. Я загоню тебя в этот дом, чтобы закончи­лись тупики. Они также жизнь — тупики, — но не надо их.

Стыдно просто. Когда так много жизни и работы в ней.

Ты много пишешь? Я хотел бы посмотреть. Хорошо?

Только во сне увидеть радость? А приобрести ее, живую, мохнатую? Все это в твоих руках. Мое плечо всегда радо, когда рядом — твое.

Теперь — давай истомленную свою лапу, поцелую.

Мы скоро выезжаем.

Привет от Анатолия.

Наш альянс — неплохая вещь. Приедем с реальными результатами — ра­ботаем.

Пока я конструировал конверт, он предложил мне поставить на место герб.

— Какой?

— Сердце, пронзенное стрелой.

* 15.05.1932.

Год, кажется, не видел, не писал тебе. Два часа, а я только пришел из твоих мест, в (...).

Приехали в двенадцатом. А вчера от уста­лости сразу упал на кровать. 300 километров, хоть и на хорошей машине, тяжеловато проехать. Позавчера Досовичи, вчера Пропойск, сегодня Быхов.

И не спится, и снится глупое, и зайцы бегут на дорогу на огонь, прыгают — глупые — перед колесами. А машина берет свои семьдесят кило­метров. Везет меня то ближе, то дальше от тебя. А когда успокаиваются мои попутчики, я ощу­щаю тебя со мною, там, где обосновалась ты перед выездом. Маленькая такая.