Читаем Ветер мщения онлайн бесплатно
Косматые языки пламени жадно лизали толстые сосновые поленья, наполняя сводчатую опочивальню уютным сухим теплом, но стоявший у роскошного камина из черного мрамора высокий мужчина могучего телосложения не переставал дрожать. Стыдясь своей слабости, он обхватил плечи руками и сердито тряхнул густой шевелюрой, подернутой, как инеем, серебристой сединой. Ночная тьма окутала все вокруг, и огонь освещал лишь этого мрачного великана и стройную коленопреклоненную фигуру в темном плаще с капюшоном, скрывавшим лицо. Звонкий голос вспугнул тишину:
— Государь мой, ты призвал меня, и вот я здесь!
Мужчина отошел от камина и сел на массивный резной табурет, указав своему позднему посетителю на изящный стул с высокой спинкой.
— Дитя мое, видят боги, как долго я, правитель Бритунии Гвальберт, стараюсь избавить мой народ от свалившихся на него напастей. Кровью обливается мое сердце и глаза наполняются слезами, когда я, разъезжая по стране, вижу разоренные деревни, сожженные города, вытоптанные поля. Неурожай, мор, пожары, разбойники — не успевает одна беда отступить благодаря моим усилиям, как ей на смену спешит другая. Люди, как дикие звери, скрываются в лесах. Даже наши могучие кони-тяжеловозы, коими столь заслуженно мы гордимся, и те не в силах помочь моему истекающему кровью государству, хоть и платят за них приезжие купцы баснословные деньги. Что толку в золоте, если междоусобица разрывает страну, если брат встает на брата, а сын — на отца…
Король резко отвернулся к камину. Собеседник его, затаив дыхание, не сводил с него глаз и, когда повисшая тишина стала нестерпимой, упал перед ним на колени и горячо воскликнул:
— Отец мой, я знаю, какую глубокую рану нанес тебе мой брат, посмев поднять против тебя свой меч. Вижу, как печаль все ниже гнетет тебя к земле. Скажи, что я могу сделать?! Клянусь, ни перед чем не отступлю, ничто меня не остановит — лишь бы ушло горе с нашей земли и из твоего сердца! Но об одном лишь молю тебя — не заставляй меня проливать родную кровь!..
Гвальберт повернулся к своему посетителю, долго смотрел, как огонь отражается в заблестевших преданных глазах. Если бы в эту минуту он был менее взволнован, то его тонкий слух воина и охотника, несомненно, различил бы чуть слышный шорох за тяжелыми парчовыми портьерами. Легкий сквознячок пролетел по комнате, всколыхнув огненные язычки, но оба собеседника были столь поглощены друг другом, что ничего не заметили.
— Не бойся, дитя мое, никто не заставит тебя пойти на братоубийство. Но, увы! Твоя ноша будет не легче!
— Умоляю, располагай мной и моей жизнью по своему усмотрению,! Я не мечтаю ни о чем другом!
Гвальберт мучительно потер лоб, запустил пальцы в густую шевелюру, напоминавшую львиную гриву.
— О, сколь тяжко быть отцом и государем! Что за ужасная ноша!
Юный гость поймал его руку и припал к ней губами:
— Повелевай!
Правитель погладил склоненную голову:
— О, нет, дитя мое. Это не может быть приказом. На это должно быть твое добровольное согласие и желание. Иначе все жертвы бессмысленны…
Он недолго помолчал, потом заговорил, медленно подбирая слова:
— Ты знаешь, конечно, обычай наших предков — каждые три года я приношу в жертву богам лучшего коня. Кони идут на жертву слепо, не думая, а людям боги дали знание. И если я отвечаю за мой народ то готов, если надо, принести себя в жертву. Так же и ты…
Смертельная бледность залила молодое лицо, но Гвальберт, казалось, не видел этого.
— Все говорит нам, что час настал. О, если б я мог взять это на себя! Увы!.. Боги послали мне сон: они ждут тебя.
Он с любовью вглядывался в родные черты лица, еле видного в тени капюшона:
— Уедешь тайно. Провожатых я выберу тебе сам. И… вот еще. Повезешь с собой ларец с нашими фамильными драгоценностями. Дорога дальняя, опасная, никто не знает, какие испытания выпадут на твою долю. Так что распорядишься ими по своему усмотрению. А когда найдете это древнее святилище, тебе придется…
За портьерой затаили дыхание. Лишь перекликалась изредка ночная стража, стуча по каменным плитам кованными сапогами и бряцая оружием. Пробегали по стенам светлые красноватые блики от их факелов.
— По силам ли тебе это?
— О, да, государь! Нет в моем сердце ни сомнений, ни слабости, ни страха. Я все выполню. Мне тяжело лишь расстаться с тобой. Прошу тебя, не оплакивая меня! Боги милосердны. Все будет хорошо, поверь!
Они долго стояли обнявшись. Наконец, отвесив низкий поклон и припав в последний раз к отцовской руке, ночной гость удалился, и Гвальберт остался один. Тяжело ступая, он подошел к столу, плеснул себе темного вина в серебряный кубок, но так и не выпил: замер, всматриваясь в светлеющее окно, за которым уже становились видны окружающие город бескрайние леса. Как тяжело управлять государством и быть отцом! Какая это мука!
… Вот она — удача! Вот оно — счастье! В самых дерзких своих мечтах он и помыслить не смел о таком везении! Неужели это не сон? На всякий случай он ущипнул себя за ляжку и тут же скривился от боли. Ах, какие пустяки!.. Да он бы согласился на ежедневное бичевание, лишь бы каждый этот день, каждый удар кнута и каждая капля крови приближали его к намеченной цели! Она того стоила. О, да! Они все над ним тайком насмехаются. Злосчастные завистники! Кроме одного Гвальберта — тот можно сказать, ест из его рук. Но теперь птичка сама идет в его силок! Цып-цып… Эта дивная птичка принесет сначала себя… Цып-цып! Потом — трон. Цып-цып… Потом — государство… Цып-цып-цып. Потом… Потом — мир! О, он сумеет поставить дело на широкую ногу! И тогда уже никто его не осилит. И не остановит! Он мечтательно закрыл глаза, и блаженная улыбка расползлась по его физиономии.
… Гвальберт торопливо шел по пустым коридорам и лестницам, пугая стражников, дремавших на карауле в обнимку с алебардами. Догоравшие факелы нещадно чадили, протягивая к высоким каменным сводам черные ленточки копоти. Тень правителя то устало тащилась позади, то вдруг стремительно выскакивала вперед. Его шаги гулко раздавались в темных залах, и лишь поблескивал расшитый золотом камзол, да развевался за плечами бархатный плащ. Вдруг какие-то странные звуки донеслись до него из-за угла, с главной лестницы.
Гвальберт поспешил туда — невероятное зрелище явилось королевскому взору: доблестный ирл Агилульф, известный всем спорщик, игрок и невероятный задира, широко расставив могучие ноги и слегка покачиваясь, поднимался по широкой лестнице в зал, где похоже, все еще пировали самые стойкие гуляки, и хрипло распевали во всю глотку:
На могучей спине доблестного ирла, сверкая влажными боками, покачивалась огромная бочка с благородным напитком. Гвальберт недоуменно развел руками:
— Что это с тобой, милейший? Почему ты уподобился мулу нашего повара? Уж не околело ли несчастное животное? Или это просто твоя походная фляга?
Ирл медленно преодолел последние ступени, бережно опустил на пол свою ношу, распрямился, отдуваясь, и, отвесив поклон, степенно ответил:
— Нет, государь. Клянусь своим жеребцом Альдобрандом! Угораздило же этих безмозглых надутых индюков побиться со мной об заклад, что я не смогу принести в зал эту толстуху. Хо-хо! Плакали их денежки И заплачут еще посуда и мебель в тех тавернах, куда мы завтра же с этими денежками и отправимся! Не будь я ирл Агилульф!
Он радостно похохатывал, предвкушая молодецкую гулянку и прислушиваясь к бряканью кружек и кубков о дубовые столы. Гвальберт задумчиво окинул взглядом светловолосого богатыря.
— Дошло до меня, любезный ирл, что ты большой любитель играть в кости и биться об заклад. И, к несчастью, фортуна не всегда бывает на твоей стороне. Беда, тебя постигшая, привела в смятение многие светлые умы в моем дворце, и случалось мне слышать, как няньки пугают малых детей твоим именем.
Агилульф вдруг так испугался, что даже веснушки побледнели и мгновенная судорога исказила лицо, а Гвальберт, словно не замечая его смятения, продолжал:
— Тяжела твоя участь, ирл,— скоро ты и шага не сможешь ступить в моем государстве. И что же дальше? Добровольное изгнание? Бегство от самого себя? От своего имени, своей тени?..
Агилульф повалился в ноги венценосному повелителю:
— Прости, государь! Нергал попутал! Не помню ничего!
Он замотал, как бык, лобастой головой.
— Опоил меня тот демон неведомым зельем. Околдовал! Опозорил! Теперь не то, что на турнирах — в коридорах дворца, и то показываться стыдно… Не вели казнить, государь! Я верный твой слуга, и честь твоя никакого ущерба не претерпела. Ушли меня на дальние границы, с глаз долой, где я, сражаясь с врагами, с честью сложу свою несчастную голову!..
Гвальберт нетерпеливо махнул рукой, прерывая бурные излияния и негромко пробормотал:
— Повороты судьбы воистину непредсказуемы… Возможно, случившееся с тобой закономерно, и стоит в череде событий, связанных друг с другом. Для богов случай — лишь мальчик на побегушках…
И вдруг оживился:
— А что, любезный Агилульф, не тяжело ли тебе было с этакой ношей на плечах?
Ирл небрежно хлопнул бочку по крышке, потом любовно потер медный обруч, стягивавший ее бока.
— Да разве это ноша? Баловство одно. Вот подъемный мост удержать…
Глаза его задорно сверкнули. Гвальберт спрятал усмешку в бороде.
— Заклинаю тебя, только не предлагай биться об заклад! Ведь ты уже имел неосторожность… А я заинтересован в том, чтоб ты был цел и невредим: есть у меня для тебя достойная служба.
Агилульф вспыхнул радостно:
— Трудна ли она, государь?
— Трудна, славный ирл!
— А опасна ли, государь?
— Ох, как опасна!
— А потребует ли от меня умственной изворотливости и прозорливости?
— Безусловно!
Ирл без слов опустился на колено и облобызал край плаща:
— Я твой, государь! Со всеми потрохами, со всем, что от меня осталось!.. Выполню любую твою волю!
Он горестно вздохнул так, что качнулось пламя ближайших факелов.
Гвальберт положил руку на его склоненную голову:
— Доверяю тебе, доблестный воин, самое дорогое, что у меня есть: благополучие моей страны и жизнь родного мне человека. Возьмешься ли?
Ирл лишь раздул щеки и выпучил глаза. Правитель тихо добавил:
— Мне будет спокойнее, если ты будешь рядом… Впрочем, может статься, и тебе этот поход пойдет на пользу: попробуй вернуть себе то, что потерял… Но смотри же — сохрани все в тайне! И после первой стражи будь готов!
Агилульф поспешно развернулся и поспешил вниз по ступенькам, совершенно забыв про пирушку, бормоча бессвязно какие-то клятвы и уверения, хоть его давно никто не слушал — государь уже шел дальше.
Первое, что бросилось в глаза Гвальберту, когда он толкнул низенькую дверь круглой башни и, согнувшись в три погибели, шагнул в царство придворного астролога и мага Куфаронуса — это страшный беспорядок. Словно вырвавшийся на свободу сумасшедший раскидал здесь все, что попалось на его пути. Бесценные манускрипты на дорогом пергаменте валялись на столе и на полу вперемешку с чучелами птиц и гадов, какими-то мешочками, склянками, сухими корешками и загадочными инструментами. Лысого сморщенного хозяина комнаты, склонившегося над расчетами, освещал лишь синеватый мигающий огонек реторты.
На халате его, расшитом магическими знаками, казалось, оставили следы все порошки и снадобья его лаборатории, настолько он был грязен. Куфаронус правой рукой выхватывал из кучи хлама нужный ему свиток, просматривал его, быстро шевеля губами, и кидал за спину, чтоб тут же потянуться за следующим, сделав кое-какие пометки на глиняной дощечке. Длинные же и цепкие пальцы левой проворно сновали по столу с инструментами, иногда кидая щепотку благовоний на маленькую медную жаровню. Дымок, сплетаясь в затейливые узоры, тянулся к высокому окну, а маг старательно водил носом по старинным письменам, выискивая нечто, ведомое лишь одному ему. Он, казалось, не замечал своего высокого гостя — столь поглотила его работа.
Гвальберт прокашлялся, пнул ногой нахально разгуливавшую среди этого разгрома крысу и уже открыл было рот, чтоб погромче обратиться к колдуну, но тот внезапно с громким воплем выскочил из-за массивного каменного стола, за которым он столь рьяно трудился, и кинулся к двери, тут же врезавшись головой в живот своего посетителя.
— Ал…— Гвальберт невольно прижал руки к ушибленному месту, а астролог кулем повалился ему в ноги:
— О!.. О, господин мой! Ах, какая неловкость!..
Он так отчаянно принялся заламывать руки, что, казалось, вот-вот оторвет их вовсе.
— Мой повелитель! Клянусь, те известия, с которыми я поспешил к тебе, простят мою дерзкую неуклюжесть.
Гвальберт насторожился. Он позволил звездочету увлечь себя к окну, в которое тот принялся тыкать пальцем, захлебываясь поспешным шепотом:
— Десятки лет я посвятил изучению тайных сил, связей между нашим и иным миром. Постигая суть явлений, причин и следствий событий, влияние высших сил и законов на наши жалкое судьбы, я изучил всё, что знали об этом наши предки и что пытаются творить наши современники. Нет для меня тайн в движении светил по небосводу, во влиянии их друг на друга и на нас, ничтожных. О, государь, подними свои глаза к небу! Смотри! Смотри внимательно!..
Обгрызенный ноготь мага гневно тыкался то в одну, то в другую звезду.
— Утренняя лазоревая Аструс никогда не была столь близка к воинственной Морре. А вон твоя звезда, золотистая Шис-Ха. Что? Не видишь? Конечно! Ещё бы! Ведь к ней приблизилось созвездие Ледяного Дракона, и затмило её чистое сияние! — Он стукнул кулаком о стену и припал к руке правителя.
— Луна находится в своем шестом доме, мой повелитель, и в той своей фазе, которая особенно влияет на тяжелые огненные духи Ра, угнетая эфирные…
Гвальберт терпеливо ждал. Вот уже два года, как этот чудак прижился в его дворце. Конечно, болтали о нем всякое… Кого из нас миловала злая молва? И высокомерен, и заносчив до дерзости, и глаз у него дурной, а уж язык — тот впору вырвать. Мага давно бы уже поколотили, но боялись нечаянно прибить до смерти — и тогда не миновать гнева правителя. Ведь звездочет пекся о благополучии правителя более, чем о себе, поражая точностью предсказаний. Сколько раз он спасал его, отводя кинжал убийцы или кубок с ядом. Сколько раз предупреждал о предательстве, измене, коварных засадах и ловушках! И благородство Гвальберта не позволяло ему быть неблагодарным. Да и долгие их беседы приучили прислушиваться к словам этого человека.
Зато дворцовая челядь шарахалась при виде его в сторону, боясь услышать: «Дом твой вижу объятый огнем…», или «Готовься к похоронам — не сегодня, завтра овдовеешь». Или просто: «Остерегись!» Тогда только и жди — либо палец топором оттяпаешь, либо кошель на базаре срежут… И ведь каждому, изверг, найдет, что сказать!..
