Читаем На реке Юмере онлайн бесплатно

Мягкие хлопья снега ложились на проселочную дорогу, на белые простыни полей, на скаты крыш и жерди шалашей. Старые ели, стоящие купами и в одиночку вокруг дворов и по концам уло­чек, ловили своими широко распростертыми лапами медлен­но парящие хлопья и не давали им упасть.

Молодая женщина в расши­том красными нитками платке и накинутой на плечи большой белой шали с желтой каймой уходила по мягкому снегу из деревни, держа за руку трехлет­него мальчика. Лицо ее распухло от слез, веки по­краснели, ноздри вздрагивали, губы были плотно сжаты.

Мальчик высунул руку из мехового рукава, белая снежинка упала ему на ладонь, и он, смеясь, сжал пальцы. Но, взглянув украдкой на мать, сморщил лицо, словно собираясь заплакать, и дрожащими губами спросил:

— Куда мы идем?

— Домой, в наш новый дом, — едва приоткрыв рот, чтобы не разрыдаться, прошептала молодая женщина.

Мальчик начал тихонько всхлипывать и перестал ловить хлопья.

Было утро, по дороге им встречались охотники с луком за плечами, пучком стрел и небольшим топо­риком, заткнутым за кожаный пояс. Встречались закутанные женщины, торопившиеся в деревню за огнем, чтобы зажечь потухший ночью очаг. Встреча­лись и люди, державшие путь к кузнецу, чтобы наточить кто топор, кто стрелу, острие которой за­тупилось, а кто наконечник сломанного копья.

Все они почтительно приветствовали Лейни, моло­дую жену старейшины, и даже останавливались, чтобы спросить, куда она в такую рань, по бездо­рожью, с маленьким сыном. Но при виде заплакан­ных глаз с покрасневшими веками, искаженного болью, распухшего от соленых слез лица, стисну­тых губ умолкали и, покачивая головой, глядели путникам вслед.

Вечером вся деревня, а на следующий день и весь кихельконд Саарде знали: молодая жена старей­шины ушла с сыном в лесную глушь и поселилась в одиноком заброшенном шалаше. Стало известно также, почему все это произошло. Не так давно Кямби — старейшина Саарде — со своими людьми и с людьми из Алисте, Мягисте и Уганди ходил на Беверину. В то время, пока одни, окружив крепость, мерзли на холоде и дрались с вырвавшимся из оса­ды противником, Кямби со своей шайкой грабил латгальские деревни. Удирая, он побросал почти всю добычу, однако несколько молодых коней и одну довольно-таки разнузданную девку все же привел домой. Начались пиршества. Девка перевернула дом вверх тормашками, плясала, бесновалась, закружи­ла старейшине голову и совсем вытеснила Лейни.

Узнали еще, что девка ударила Лейни по лицу и избила ее сынишку, поспешившего матери на по­мощь.

Ночь Лейни провела на половине девушек-слу­жанок, а утром, взяв сына за руку, покинула дом старейшины.

Вскоре после этого слуги Кямби разнесли по де­ревне приказ: не дозволяется никому проведывать Лейни в ее новом жилье в лесу; не дозволяется оказывать ей хоть малейшую помощь, если она по­просит; не дозволяется носить ей огонь или съестное. Вот. тогда-то она пожалеет, что была так упряма и высокомерна, и вернется в свой дом. Образумится, когда мальчишка начнет реветь с го­лоду. Так и так своим уходом она опозорила семью и дом старейшины не только перед всем кихелькондом, но и далеко за его пределами.

Кямби боялись. Все знали, что повсюду у него есть уши, которые слышат, и глаза, которые видят. Ни­кто не осмеливался ослушаться его приказа или обсуждать его запрет. И Лейни оставили замерзать и голодать в заброшенном шалаше, в глухом лесу.

Уже на третий день ее увидели бредущей по де­ревне. Бушевала метель, снега намело на глухих лесных дорогах выше колен, и поэтому Лейни оставила сына в лесной хижине. Дверь она подперла крепкими кольями, чтобы мальчик со скуки или со страху не выбрался из дому, да и волки чтобы не ворвались туда.

С самого полудня Лейни ходила из дома в дом, где, как ей помнилось, раньше были приветливы к ней. Но теперь, увидев ее за воротами или во дворе, люди говорили, что Кямби, мол, крепко-накрепко запретил подавать ей милостыню и что незачем ей в даже и входить. Правда, кое-где ей разрешали пере­дохнуть и погреться и даже совали что-нибудь за пазуху, веля, однако, спрятать понадежнее. А в ином доме начинали бранить Кямби, рассказывать, как он сколотил себе богатство грабежом на больших доро­гах, как покупает сочувствие, раздавая из награб­ленного добра серебряные монеты или бронзовые украшения.

Лейни не жаловалась, не роптала и не обвиняла; она безучастно слушала боязливую брань и лишь просила чего-нибудь съестного ребенку и себе. Ей отвечали, поглядев сперва с опаской по сторонам, что старейшина как раз и гневается за то, что она увела ребенка. Увела, когда сам старейшина еще спал. (Тут Лейни восклицала, что старейшина спал после ночного разгула; спал с девкой, захваченной во время похода.) Старейшина, мол, говорил, что если она любящая мать, пусть немедленно приводит ребенка домой, где всего вдоволь! Да и сама она в любое время может вернуться, никто ведь ее не гнал. А если кто и гнал, то только ее собственное упрямство и гордыня.

Уже смеркалось, когда Лейни двинулась в обрат­ный путь, держа в левой руке завязанную в узел шаль с подаяниями добрых людей, а в правой — толстую рябиновую палку. Никто не провожал Лей­ни, боясь старейшины и непогоды, но каждый дал добрый совет — когда пойдет лесом, пусть произ­носит про себя заклинания и просит защиты у ми­лосердных духов.

Резкий ветер подхватывал с полей, пожог, дорог и улиц голубовато-серый снег, сгребал его, взметал облаком, взвивал над домами и шалашами, вздымал столбом вверх и снова раскидывал, хороня под сугробами низенькие строения, кусты и изгороди. Все духи вырвались сегодня на бесшабашный празд­ник, и люди в страхе прислушивались к их шаль­ному веселью.

Лейни была гибка и хрупка; она была подобна молодой березке, которая, вытянувшись и повзрос­лев, осталась стройной и тонкой. Но в груди у нее билось смелое сердце. Лейни никогда не забывала, что она дочь старейшины Мягисте. Покидая де­ревню, она не думала ни о метели, ни об алчных волках, она думала только о своем маленьком сы­нишке, который в страхе, голодный, ждет ее в тем­ной лесной хижине.

На дороге намело сугробы, через них надо было пробиваться либо перекатываться. Вскоре не стало видно ни пути ни дороги; во вьюжной пелене ис­чезло все.

Лейни не боялась за себя, ей было страшно за ребенка, поэтому она спешила, не чувствуя ни уста­лости, ни слабости, ни холода. Материнская любовь вселяла в нее силу, а материнское сердце не давало сбиваться с пути. Губы ее шептали заклинания, они должны были отогнать диких зверей и умилости­вить духов. Не колеблясь вошла она в гущу высо­ких деревьев, где было уже довольно темно. Здесь метель бушевала не так свирепо, однако в верши­нах и ветвях по-прежнему завывало, стонало, гудело и свистело. Тут и там меж стволов мелькали огоньки глаз, серые тени перескакивали дорогу, Лейни не обращала на них внимания: в одной руке она крепко держала узелок, в другой палку. Глаза ее были устремлены вдаль, словно она видела перед собой ждущего ее сына.

Лес поредел, впереди виднелась подсека, поросшая редким низким кустарником. Вот здесь за хол­миком, на опушке ельника, — избушка. Всего не­сколько сот шагов... "О боги и добрые духи, дайте мне сил дойти и уберегите моего сына!" — молила Лейни.

Меж темнеющих кустов уже отчетливо видны были десятки пар горящих глаз. Они то исче­зали, то сверкали где-то в отдалении, то приближа­лись.

Лейни крепко сжимала в руке палку, но еще креп­че — узелок со съестным; в нем кроме хлеба было несколько кусков мяса — сырого и печеного. Если ветер донесет до голодных зверей этот запах, ряби­новая палка уже не испугает их.

Волки окружали ее со всех сторон; все ближе сверкали глаза и все явственнее между порывами ветра слышались голодный вой, визг и урчание. Вскарабкавшись на гребень холма, Лейни увидела перед собой хищников. Она задыхалась от усталости и все же, не останавливаясь, шла вперед, вы­соко подняв палку над головой. Лейни боялась, что, обессилев, упадет в снег и тогда стаей, со всех сто­рон, они кинутся на нее, вырвут узелок и вонзят в ее тело зубы. Если бы не сын, она отдала бы себя во власть богов и духов — будь что будет. Но сейчас ей надо устоять, надо отогнать прочь зверей, будь их даже не одна стая.

Волки отступали неохотно, они держались на рас­стоянии лишь нескольких шагов от нее, а когда Лейни замахивалась палкой, отскакивали в сторону, зло лязгая зубами.

Пройдя полсотни шагов, Лейни остановилась пе­ревести дух — еще совсем немного, только спустить­ся по склону, и она дома. Снег был выше колен, местами она проваливалась в него по пояс, но тропинка меж кустов была знакома Лейни. Только бы хватило сил!

Высоко держа над головой палку и угрожающе размахивая ею, она стала пробираться дальше. Серд­це бешено колотилось, в ушах гудело, раскрытым ртом она ловила воздух. Она призывала на помощь богов, шептала заклинания, но волки по-прежнему шли по пятам и поджидали ее впереди.

Лейни закричала диким голосом и обессиленно замахала палкой. Она почувствовала себя совсем беспомощной, и ей стало жаль себя.

Над кустарником уже показалась острая верхуш­ка шалаша, — во что бы то ни стало дойти, там — ее сын!

Она снова остановилась, чтобы перевести дух, прежде чем пройти этот последний отрезок пути, и вяло помахала дубинкой. Колени ее дрожали. Каза­лось, она вот-вот упадет. Руки, сжимавшие узелок и палку, закоченели от холода; один прилив сла­бости — и она свалится и не встанет. Но мысль о сыне удерживала ее на ногах. Не сдаваться, даже если бы пришлось идти всю ночь!

Она снова стала пробиваться через глубокий снег, отгоняя хищников палкой и резкими вскриками.

Вдруг ноги ее увязли в глубоком сугробе, и, не в силах высвободить их, она упала лицом в снег.

— Сынок мой! — в отчаянии закричала Лейни. Почувствовав на своей одежде клыки, она с уси­лием поднялась и наугад ударила палкой.

Вытащив ноги из сугроба, Лейни постояла, жадно глотая воздух; из глаз ее текли слезы. Затем она двинулась дальше, высоко занеся палку для удара. Шалаш был рядом, за кустарником. Несколько ша­гов — и Лейни стояла перед входом.

Черной дырой зиял дверной проем... Лейни взвы­ла, подобно дикому зверю, которому нанесли смер­тельный удар, и вбежала в темную хижину.

Она опустилась на четвереньки, стала шарить по полу, вдоль стен и сквозь вой метели звать сына. Заглянула под вязанку хвороста, в очаг, много раз проползла вдоль стен, а потом упала и осталась не­подвижно лежать, плача и причитая.Сына не было.

Вскочив на ноги, Лейни схватила палку и выбе­жала из шалаша. Она звала и манила сына, гово­рила, что мать ждет его, но в ответ слышались только тяжелые вздохи леса и жалобное завывание ветра.

Поблизости в кустах грызлись несколько волков. Лейни кинулась туда, горя желанием отомстить за сына. В ее сердце вспыхнул огонек надежды: может быть, она еще вырвет его из когтей хищников.

Волки бросились врассыпную, оставив на снегу темнеющую груду. Лейни наклонилась и стала ша­рить руками, а нащупав, опустилась на колени и затем упала ничком.

То был скелет ребенка, тут же валялся череп, рук и одной ноги не было.

Лейни собрала останки сына, прижала их к груди и, отчаянно рыдая, стала целовать окровавленные кости.

Почувствовав боль в ноге, она вскочила, схватила палку и погналась за хищниками, обуреваемая страшной злобой и желанием перебить их всех до единого. Однако ноги застревали в сугробах; и она вскоре остановилась и, беспомощно плача, вер­нулась на то место, куда положила останки маль­чика. Но волки уже успели утащить их, и только череп темнел на белом снегу.

Она взяла его в правую руку, высоко подняла и под завывание бури и стоны леса стала выкрикивать проклятия Кямби:

— Будь ты проклят во все времена — в жизни, в смерти и в земле! Да будет проклята плоть твоя и душа твоя, да будет проклята каждая женщина, к которой ты прикоснешься! Пусть гниет твое тело на земле и под землей и пусть как падаль будет изъедено червями! Пусть черви заживо сожрут твое звериное сердце, высосут кровь из твоих жил, перегрызут тебе сухожилия! Пусть змеи проникнут в твою утробу и пусть совьют себе гнездо в твоей голове! Пусть померкнет свет перед твоими глаза­ми, а в ушах твоих пусть поселятся осы! Пусть отсохнет у тебя язык, пусть отвалится твое нёбо и сломаются твои челюсти! Пусть топор упадет тебе на ногу и меч отрубит тебе руки! Да будут прокляты твои жены, и да народят они тебе змеенышей! Да будет проклято все потомство твое, и да сгниет оно, словно падаль, в болоте! Пусть гром поразит дом твой и молния испепелит твои хлева! Пусть мор уничтожит твоих коров и овец, а волк перегрызет горло у твоих жеребят! Пусть за­суха сожжет твои поля, и пусть враг унесет все твое добро! Сгинь, пропади ты совсем, чтоб даже праха твое­го не осталось!

Лейни вновь кинулась в шалаш, держа в одной руке череп, в другой — палку. Она положила их на пол и в слепой надежде стала снова шарить вдоль стен. Но ничего, кроме своего узелка, не нашла. Она подняла его и вышла на порог. Меж стволов мелькали горящие глаза хищников. Они сожрали ее ребенка! И все же они — невинные, голодные щенки по сравнению с тем хищником!

— Ну, погоди, я убью тебя своими руками, за­душу своими пальцами, зубами перегрызу тебе горлоI

В взвихренном снежном облаке совсем близко сверкнули глаза. Кольцо суживалось.

— Нате! — крикнула она с диким смехом, и узел, описав длинную дугу, полетел в лес. — Жрите! Ма­ло вам моего сына!

Черная стая, сбившись в кучу, ринулась туда, где упал узелок; послышался лязг зубов, хруст, пред­смертное хрипение.

По глубокому снегу Лейни зашагала назад, к де­ревне, держа в левой руке череп ребенка, в пра­вой — палку.

У дверей первого жилища она свалилась без чувств.

Небольшие владения Кямби про­стирались к западу от Алисте. Окруженные болотами и леса­ми, они по праву именовались Саарде — островом. Врагам, вторгавшимся по большой до­роге Вынну — Беверина с юга, чтобы грабить Сакалу, невдо­мек было свернуть сюда, как и тем, кто вдоль берега моря устремлялся в Соонтагану. На­род селился в Саарде, прячась от войн; скрытые от глаз, эти земли и по сей день привлекали к себе жи­телей из Сакалы, Уганди, Нурмекунде и с побережья.

Во время одного из зимних военных походов, предпринятого совместно с сакаласцами вглубь Росолы, в схватке с литовцами, которые тоже при­шли туда поживиться, пал прежний старейшина Саарде. Кямби и в тот раз оставался дома. Большим военным походам, в которых участвовали жители Алисте и Сакалы, он предпочитал разбойничьи на­беги. Услышав о смерти старейшины, он тут же собрал мужчин, накормил и напоил их, одарил по­дарками из награбленного добра и дал избрать себя на место погибшего. Сыновья павшего старейшины и немногочисленные оставшиеся в живых воины, вернувшись из похода в Росолу, оказались бессиль­ны что-либо сделать; хотя в Саарде у них и были сторонники, но они боялись Кямби и не решались поднять против него голос.

Сыновьям прежнего старейшины ничего другого не оставалось, как уехать на чужбину, ибо дома их с легкостью могла настигнуть стрела, пущенная из-за дерева или из-за куста, как это уже случалось и раньше с иными из врагов Кямби.