Читаем Парижские шуты онлайн бесплатно

Париж, 1902 год.

– И средь тоскливых мин узрел твой светлый лик.

Хотел украсть и тьме скормить без сожаленья.

Такой беспечной мне казалась ты,

такой ты вовсе не была, увы.

Разбив моё творенье совершенной красоты,

Убогим сделала прекрасное видение…

– Это вы написали? – спросила юная Вите тихонько.

– Преступник не мог написать нечто столь душевное.

– Какой же вы преступник? Вы жертва обстоятельств!

– Ха-ха-ха, наивное дитя, – сказал он так, словно это приговор.

Вите обиженно надула губки. В её нежном взгляде читалась такая чистая любовь к мужчине, что казалось девчонка очень скоро погибнет в этом омуте. Она обернулась ко мне и улыбнувшись ласково спросила:

– Поэзия великолепна, правда Магди?

– Вы хотели сказать бездарные стишки из грязных уст беглого преступника льются чистейшей родниковой водой?

– Магдалена! – вскрикнула она, – как вы смеете?

Олеандр решил вмешаться и едко произнёс:

– Уж если госпожа Вишневская не умеет держать язык за зубами, не стоит вам, дорогая Вите, уподобляться ей.

Теперь пора. Я встала и подошла к мужчине вплотную. В его изумрудных глазах плясали черти. Мои руки скользнули за спину и в следующую секунду дуло револьвера прижалось ко лбу засранца. Он не двинулся, лишь продолжал сидеть в потрепанном, кожаном кресле. Стакан, наполненный бренди, треснул под давлением и янтарная жидкость неестественно медленно, подобно рижскому бальзаму, полилась на пол. Преступник лишь усмехнулся.

– Зачем я здесь по вашему? – злобно спросила я.

– Дабы узреть истинное уродство душ человеческих, – ответил Олеандр.

Он схватил меня за запястье и ударил руку, в которой я держала оружие о дубовый стол. Пальцы невольно разжались. Ещё удар и я лежала на полу в позе эмбриона. И теперь последний, в идеале смертельный. Бритва с причудливыми узорами и инициалами О. Л. на рукоятке познала моё нутро быстрее любого мужчины.

– Прекратите, молю! Олеандр, вы не убийца, – взмолилась эта глупая соплячка.

– Беги, – прорычала я, – убирайся прочь Вите!

Корчась от боли, я продолжала выкрикивать грязные ругательства до тех пор, пока напуганное создание не скрылось за дверью дома грешников.

– Какое благородство, прекрасная Магдалена. Неужели в вас осталось, что-то человеческое? Поэзия ли пробудила это в вас иль мотивы кроются в другом?

Я рассмеялась. Кровь брызнула изо рта на белоснежную шкуру, что некогда мне подарил богатый месье, не ведавший любовь до первой нашей встречи. Багровое пятно останется теперь надолго, как клеймо. Так иронично, сначала люди убили полярного медведя, теперь убьют на нём меня. От этой мысли стало ещё веселее.

– У вас чудный смех, – сказал Олеандр.

Он присел на корточки и ласково приподнял мой подбородок.

– Сколько же несчастных дев сгубили вы? – прохрипела я.

– Достаточно для того, чтобы в аду мне уготовили отдельное ложе подле самого Сатаны.

– Надеюсь, мы хотя бы там не встретимся с вами, – прошептала я, закрывая глаза.

Какой быстрый да нелепый конец. У меня был револьвер, а у него всего лишь затупившаяся бритва неизвестной мне марки.

– Магдалена! Вите, где они? Отвечай идиотка, чёрт тебя дери!

Спустя несколько секунд в комнату ворвалась знакомая мне рыжеволосая бестия.

– Маргарита, ну зачем поднимать такой шум, люди же спят, – сказала я, переворачиваясь на спину.

– Опять шутишь тупоголовая? – рявкнула девушка.

Олеандр мгновенно отскочил к окну и распахнул его настежь.

– Еще увидимся, дамы.

Мужчина выскользнул в окно и тенью пролетел по грязной парижской улочке. Пара бродяг, словно голодные псы, ринулись следом. Богато одетый Олеандр мог бы стать их аппетитной добычей, но погибнут в тёмную ночь, лишь эти двое несчастных.

– Ты как? – спросила Маргарита, подбежав ко мне, – хвала Богам неглубоко вошла. Нужно ехать к Дювалю, он подлатает тебя и возьмет за это сущие гроши.

– Или опять твою натуру, – сказала я, ехидно подмигивая.

Маргарита покраснела и, схватив рукоятку бритвы, слегка провернула её.

– Дрянь! – заорала я.

– Еще хоть одна вульгарная шутка Магдалена Кот и твоя польская задница познает всю ярость французской женщины, – прошипела она сквозь зубы.

Я молча протянула ей руку и девушка без лишних слов пожала её, затем встала и вышла, бросив напоследок:

– Позову Жана. Надеюсь, ты не уползёшь далеко. Неохота за кровавым ручьем плестись в поиске твоего трупа.

– Катись в пекло, женщина, – простонала я.

Стук её каблуков становился всё тише, пока не растворился в ночной тишине. За окном прогремело. Одна за другой огромные капли дождя отделились от величественных небес и рухнули на брусчатку. Они не хотели падать на холодную, мёртвую землю и уж тем более туда, где живут столь никчёмные создания.

“Интересно, – подумала я, – как там Санок? Погода нынче так себе. Матушка жаловалась на дождливую осень, болеющий скот и разбежавшихся от грома детишек. Или наоборот, это отпрыски лежат с температурой, а убежала испуганная животина? Проклятье! Кто теперь их разберёт?”

Я взглянула на дверь, затем на часы. Быть может никто и не придёт. Вряд ли Рита горит огромным желанием меня спасать. Жан, её любящий супруг, что бегает по шлюхам в свободное время ненавидит меня с тех пор, как я отказалась раздвинуть ноги за сотню франков. Одна форточка была распахнута нараспашку и запах дождя заполнил помещение. Я вдохнула влажные воспоминания и увидела маленькую, белокурую девочку. Босая, она сбегает с крыльца родного дома и мчится за единственным другом, ласковой гончей. Восьмилетняя Магда поскальзывается и падает прямо в грязь. Платье теперь всё испачкано, а значит, мама отругает её. Пред лицом несмышленой девчонки тут же появляется забавная морда. Преданная Раула вылизывает мокрую щеку ребёнка. Пара мгновений и жестокий отец оттаскивает животное, после хватает непослушную Магдалену и отправляет в сарай к свиньям. В тот раз я просидела там три с половиной дня без еды. Ублюдок приносил только дождевую воду.

– Вот она. Еще не окочурилась?

Звонкий голос Маргариты вывел меня из мира тошнотворных воспоминаний. Детскими травмами называют их врачи, а я же простой глупостью. Это можно забыть, стереть, как мел со школьной доски, но есть те, кто считают, что забвение не может поглотить боль прошлого. Боль порождает месть, а месть толкает глупцов на безрассудные поступки. Мудрые же отвергают её, как бы та ни старалась завязать с ними любовные узы. Мною она помыкает только тогда, когда риски быть поверженной собственноручно снижаются до нуля, а значит, я не отношусь ни к отчаянным идиотам, ни к величайшим мыслителям.

– А вы не могли шевелиться быстрее?

– Мы тебя спасаем вообще-то. Твоя прогнившая душонка никому, кроме нас, не сдалась, так что пару слов благодарности не помешают, – ответила Рита.

– Мне бы хватило её молчания, – сказал Жан устало обращаясь к жене.

– Не сегодня, – рыкнула я, не скрывая презрительной усмешки, – как дела в новом борделе, милый? Открылся всего пару дней назад, а ты уже оседлал молоденьких нимфеток?

– Заткни пасть, дорогуша, – вступилась за мужа Маргарита, – уж сколько крови на твоих беленьких ручках не счесть. Всех блядей Парижа не хватит, чтобы прикрыть бездыханные тела, что ты оставила за собой. Совесть не мучает?

– А должна? – спросила я, – я не трогаю тех, кто этого не заслуживает.

– Твоя правда, – внезапно смягчившись, произнёс Жан.

Жена недоуменно посмотрела на него, но, прочитав что-то в глазах мужчины, выдохнула и отвернулась. Она знала, что так и есть. Жертвами польки, чьи руки уже многие годы по локоть в крови, становятся лишь те, кто искупался в ней полностью.

– Я звонила Дювалю, поэтому нас не было так долго. Он приедет с минуты на минуту, доживи до этого, умоляю. Обидно будет, если пол города на уши поднимем из-за дохлой иностранной курвы.

Зря она сказала это. Смеяться с бритвой в боку не самое лучшее занятие, но остановиться оказалось слишком сложно. На смертном одре многие превращаются в шутов. Небытьё пугает настолько, что становится невозможно ожидать его в гробовом молчании. Я закрыла глаза, прислушиваясь к разговору супругов. Неинтересные, пустые речи, но всё лучше, чем эта мёртвая тишина. Жан зажёг повсюду свет, затем сел за огромный рояль.

– О нет, ты же не собираешься добить меня своей отвратительной игрой? Лучше всади лезвие поглубже и я помру, – взмолилась я.

– Прости Ленка, но засыпать тебе нельзя.

– Меня зовут Магдалена неотёсанный ты мужлан. Убери руки от рояля, не порти мой чудесный слух.

Жан посмотрел на Риту и они оба рассмеялись.

– Черт с вами, – сказала я переворачиваясь на бок, – играй. Быть может, Господь услышит это, и врата преисподней откроются для тебя ещё живого.

Жан словно, что-то знал. Он выбрал мелодию до боли знакомую, пропитанную металлическим, удушливым запахом смерти.

– На Огинского замахнулся? Как символично. Беглая польская преступница слушает “прощание с родиной”.

– Скучаешь по Саноку? – внезапно спросила Марго.

Я не ответила. Лишь крепче зажмурила веки, чтобы предательские слёзы не выдали горькую тоску внутри. Вырезать бы её, да бросить в открытое пламя.

– Камин Жан, она ледяная.

Мужчина встал и подошел ко мне. Он прикоснулся к безвольной руке и, кивнув жене, покинул комнату. Через несколько минут он вернулся. Поленья во мгновение обняло общительное пламя. Огонь так тщетно желает подружиться хоть с кем-нибудь, но либо убивает он, либо его. Я видела в этих алых, горячих языках себя. Одиночку, что так опасна для других, но если найдётся достойный противник, она потерпит поражение. Вот и Олеандр оказался губительной водой для безжалостного пламени. Как часто этот стойкий мужчина оказывался так близок к Моране и всё же поразил меня сам. В комнате стало гораздо теплее и теперь невероятно захотелось спать. Жан продолжил играть фальшиво, намеренно провоцируя меня на ругань, дабы Морфей не поцеловал мои синие губы. Все тщетно. Упоительные грёзы уносили меня всё дальше от бездарного игрока и его властной супруги. Вот и Эдем открылся, но дороги больше туда нет.

– Таких, как ты, сюда не пускают, – раздался громогласный голос, – святой была когда-то Магдалена, а ты – заблудшая овца. Пошла вон!

Теплый свет, что грел меня и успокаивал исчез. На смену ему всё та же комната, запах тлеющих углей и знакомые голоса.

– Ленка! Ты слышишь? Антуан приехал! Держись дикая брави, – сказал Жан, горько усмехнувшись.

"… Я в грёзах видела тебя.

Поодаль дом, чуть дальше океан,

а где-то позади леса, что частью плоти моей стали.

Ах, если бы могла я раствориться среди мха,

сокрыться от безмолвия печали.

Тебя искать не стану я,

не брошусь в сотканые дали…"

Светлые покои доктора Антуана Дюваля обычно были заперты от всех. Теперь же я, Магдалена Кот, беглая преступница и знатная душегубица заняла их. Небольшая, полупустая комната. По левую руку от меня стояло массивное зеркало, комод и пара стульев. По правую – ничего, кроме трёх небольших окон, выходящих на улицу Добродетелей. Одно из них было приоткрыто. Тусклый луч, уставшего, опечаленного, а потому спрятавшегося за облаками солнца, упал на чистый пол. После длительных дождей небо, словно заболело. Затенутое жёлто-серыми тучами, оно тихонько плакало. Слёзы холодной изморосью напоминали людям о том, что природа тоже порой горюет. Беспризорные мальчишки орали под окнами, отвлекая внимание. Один за другим они обчищали карманы прохожих. Вот-вот, какой-нибудь подозрительный господин заприметит воришку и, схватив за шкирку, потащит его к сержанту. Ничего, ночлежнику полезно, сама через это проходила. Я с трудом встала с кровати. Левый бок, туго затянутый бинтами, противно, болезненно ныл. И всё же я подошла к окну. Да, так и случилось. Неравнодушный прохожий дал мальчонке под дых и повёл его в узкий переулок. Чертёнок вырывался и плакал, умолял отпустить, но мужчина молча тянул его во тьму. Дама средних лет в светло-розовом пальто смотрела на происходящее с ужасом, затем не выдержав подбежала к таинственному незнакомцу и попыталась оттащить от него сорванца. Человек грубо оттолкнул её так, что та чуть не упала наземь.

– Наконец-то ты пришла в себя, моя дорогая!

Я вздрогнула. В комнату вошёл обаятельный мужчина пятидесяти лет. Его седые волосы были собраны в тугой пучок, а лучезарная улыбка, подобно сладкому мёду, липла ко всему, на что падали глаза доктора. Молча кивнув, я обернулась к окну. Ни мальца, ни бестактного господина не было. Только пострадавшая женщина красочно описывала произошедшее скучающим зевакам.

– Простите месье Дюваль, я немного озадачена.

– Чем же, Магда? – удивлённо спросил он.

– О, не беспокойтесь, ох уж эти мысли вслух, – ответила с деланным безразличием, – долго я была без сознания?

– Почти сорок часов. Ты потеряла слишком много крови, особенно по пути. Жан хоть и силён, но тащить тебя ему было сложно, в основном из-за платья, оно значительно утяжеляло.

Я было открыла рот, чтобы сообщить неприятный факт об этом платье, но Антуан быстро понял и, подняв руку, как бы останавливая меня, сказал:

– Да, уже дома мы обнаружили это.

Он указал на комод, где кто-то аккуратно выложил всё оружие, которое я тщательно прятала в потайные карманы подъюбника. Я перевела взгляд на доктора и виновато улыбнулась. Немного помедлив, я сказала:

– Хотелось бы немного размять ноги, уж очень не люблю лежать без толку.

– Понимаю, – сочувственно произнес он, – ты такая же неугомонная, как и моя родная Вите. Пока приляг. Я найду подходящую одежду и ты сможешь выйти.

Я послушно подошла к большой кровати и упала на мягкие перины. Он смотрел на меня так нежно, почти по-отечески. Для Антуана Дюваля я лишь несмышленое дитя, брошенное на произвол судьбы в раннем детстве.

– Бьянка готовит завтрак, чего бы ты хотела?

Живот неприятно заурчал, напоминая о том, что я простая, хоть и чертовски везучая, смертная.

– Что угодно на ваше усмотрение, месье.

– Я распоряжусь.

Мужчина вышел, а я осталась лежать безучастно, уставившись на сверкающую люстру. Раньше это была комната матери Вите, Дезири. Роспись на потолке, выполненная по заказу женщины талантливым художником, уносила в дальние миры, построенные чистейшими детскими грёзами. Над головой, прямо в комнате, простиралось искусственное небо. Облака-овечки гуляли по нему без страха. Они не оглядывались, не боялись пастушьей герлыги или серого, голодного волка. Тут пушистые создания в безопасности. Я прислушалась к их шагам и шёпоту. Ярки бекали о чём-то прекрасном, совершенно неземном. Ах, разобрать бы их болтовню, добавить что-то своё. Но они не ответят мне, гордые дурочки.