Читаем Песня в ночи онлайн бесплатно

Об авторе: Мадлена Хайдарова – жена, и мать двух прекрасных девочек. Журналист. Душепопечитель. Динамичный спикер. Автор и исполнитель глубоких песен.

Имеет многолетний опыт работы с зависимыми людьми и их семьями.

Наша машина остановилась у огромного синего железного забора. Наконец-то мы доехали до места назначения. Нас пятеро. Мы не спеша выходим из машины и разминаемся после длительной поездки. Я осматриваюсь по сторонам. Сердце тревожно ноет. Смотрю на высоченные стены, покрашенные в грязно-белый цвет, колючую металлическую проволоку, скрученную кругами, протянутую по всему забору. Уныло осматриваю заграждения, вышки, полицейских и вооруженных военных…

Мне не по себе. У входа на территорию хмурый полицейский, с выдающимся круглым животиком, внимательно, с пристрастием изучает разрешающие документы. Мохнатые черные брови слегка двигаются то вверх, то вниз над узкими, колючими глазками-угольками. Он оглядывает нас всех поочередно с ног до головы с нескрываемой неприязнью. Разворачивается и молча уходит с нашими бумагами.

«Зачем я здесь?» – грустно думаю я, глядя ему вслед.

Проходит около часа. Дует пронизывающий ветер. Мы постоянно передвигаемся с места на место, пытаясь уклониться от тени и поймать слабые лучи восходящего осеннего солнца. Время от времени у входа появляются разные полицейские и явно с любопытством рассматривают нашу компанию. Стрелка часов словно прилипла к циферблату. Проходит час… За ним – второй…

«Пустят или не пустят?» – в атмосфере повис немой вопрос.

Время теряет смысл. Спустя два с половиной часа появляется долгожданный полицейский с нашими бумагами и, глядя куда-то в сторону, молча, неохотно раскрывает перед нами двери проходной.

«Надо же, пропустили», – без особого энтузиазма думаю я. Проходим через проходную. Очередная проверка документов. Наталкиваюсь на пристальный, неодобрительный взгляд человека в военной форме, сидящего за стеклянной перегородкой:

– Кто такие? – требовательно спрашивает он.

Кто-то из наших отвечает нарочито весело:

– Мы музыканты из Алматы…

– Зачем приехали сюда? – тон сугубо официальный, веселию здесь нет места.

– Как зачем? С концертом! – отвечают ребята, показывая на аппаратуру.

Движением руки и кивком головы в нужном направлении мне приказывают пройти в небольшую комнатку. Уходя, я растерянно оглядываюсь и вижу, как обыскивают одного из ребят. Делаю шаг вперед в мрачную каморку, где меня молча, подозрительно рассматривает, а затем тщательно обыскивает грузная, угрюмая женщина в полицейской форме. Процедура доведена до автоматизма, ее руки равнодушно и беззастенчиво скользят вдоль моего тела.

«Спасибо, хоть женщина», – раздраженно думаю я.

Спрашиваю:

– Трудно здесь работать?

– Конечно, трудно, – отвечает она, не задумываясь.

«Зачем я здесь?» – снова и снова задаю себе вопрос и начинаю злиться. Никто из знакомых и дорогих мне людей, насколько мне известно, здесь сегодня не находится. Мне ни к чему проходить эту унизительную процедуру обыска. На душе гадко. Глупая все же была затея… Кто добровольно приходит в зону, да еще и мужскую?!

Обыск закончен. Я судорожно поправляю волосы и одежду, лицо пылает от негодования – горячая кровь дает о себе знать.

И вот, наконец, перед нами медленно раскрываются очередные, уже последние, двери, отделяющие нас от нашей цели. Мы выходим и идем по асфальтированной дорожке, все дальше и дальше от свободы. Безукоризненная чистота и пронзительная тишина. Я ощущаю тревожную тяжесть в груди. Ноги ватные. Все происходит словно в замедленном, как во сне, действии. Вскоре мы оказываемся на плацу. Осматриваюсь: вокруг множество мужчин в одинаковых черных спецовках и кепках. Маленькими стайками они сидят, стоят или двигаются туда-сюда по территории. Создается впечатление непрестанного движения и занятости… Я стараюсь ни с кем не встречаться глазами, и все же постоянно ловлю на себе взгляды: удивленные, любопытные, насмешливые, настороженные, тяжелые, колючие, растерянные, грустные… Куда от них спрятаться?

Ребята заносят аппаратуру, устанавливают и подключают… Работают деловито и спокойно. Я нервничаю, словно перед экзаменом. Уже много лет я пишу и пою свои песни, но концерт в мужской зоне – совершенно новое переживание. Мне помогает немного расслабиться спокойствие и уверенность моего уравновешенного, крупногабаритного мужа. Время от времени он бросает на меня озабоченный, испытывающий взгляд: «Ты в порядке?». Я выдавливаю жалкую улыбку: «Да, все прекрасно!»

Надеюсь на благополучный исход событий, глядя на улыбающееся лицо стоящего рядом высокого, седого человека, руки которого сплошь покрыты синими наколками, оттеняющими рукава белоснежной наглаженной рубашки. Он тюремный капеллан, а в прошлом провел в местах лишения свободы больше 25-ти лет. Именно он привел нас сюда. Судя по всему, он здесь как рыба в воде. По-свойски переговаривается с заключенными, приветливо пожимает руки направо и налево, вежливо и дружелюбно шутит с полицейскими и военными.

Насколько возможно пытаюсь расслабиться и собраться с мыслями. Настраиваю гитару и не поднимаю глаз, чтобы не думать о растущей вокруг толпе людей. Спецовки и кепки густым черным облаком окружают меня с трех сторон, а за спиной – белая стена какого-то подсобного помещения. Я стою к ней почти вплотную. Здесь, под небольшим выступающим карнизом, единственный пятачок, где можно спрятаться от нещадно палящего полуденного солнца. Во рту пересохло от волнения и страха, но отступать некуда – позади стена… Вопрос «зачем я здесь» больше не актуален. Я здесь и надо начинать петь. Люди садятся полукругом на корточки, прямо на плацу, на солнцепеке, другие стоят вокруг них, а чуть подальше стоят военные и полицейские. Вокруг меня собралось человек триста, чуть дальше, ближе к зданию, в метрах тридцати от меня, сидят еще человек двести. Из окон второго этажа выглядывают те, кому не хватило энтузиазма спуститься. Еще человек пятьдесят.

Я откашливаюсь, говорю в микрофон: раз-два, раз, два, три… Краем глаза вижу, как из-за спин появляется и медленно пробирается поближе к «сцене» седобородый старик, в черной тюбетейке, еле волоча ноги. Он стелет себе небольшой коврик и ложится на него на бок. Он явно болен. На вид ему далеко за 70. Мне показалось, что ему осталось быть с нами совсем недолго. Сердце тоскливо защемило. Быстро отвожу взгляд и смотрю дальше и выше, за спины людей, на двухэтажное белое здание.

Здесь, в лагере строгого режима, отбывают срок около 2000 человек. Здание забито битком, кроватей для всех не хватает, и поэтому спать людям приходится в две смены… Некоторые проводят здесь порой по полжизни, без любви и без тепла. В этом месте люди расплачиваются драгоценными годами своей жизни за совершенные преступления, ошибки и грехи. За свои или чужие преступления… Сроки для меня ужасающие – 7, 10, 12, 19 лет, 24 года… Молодой, рыжий парень, лет 23, успел сказать мне, что сидит уже больше 6 лет, начиная с малолетки.

И я неуклюже, пытаясь ободрить его, говорю:

– Наверное, скоро выйдешь?

– Еще 12 лет осталось…, – голос дрогнул, в глазах слезы.

Я ошеломленно молчу, что тут скажешь? Ловлю себя на холодящей мысли: «Это что же надо было сделать, чтобы тебе столько дали…» Невольно вырвался вопрос:

– За что сидишь?

– Да ни за что! – последовал обычный для этого места ответ.

По настоящему бессмысленным мне кажется то, что это место не может ни изменить человека в лучшую сторону, ни тем более исправить того, что он сделал. Иначе история не повторялась бы снова и снова: сел-вышел-сел-вышел и снова сел… Я заглядываю в глаза этим людям, и становится так грустно, что хочется убежать, как можно дальше, как можно скорее забыть о существовании этого печального и безнадежного места. Но что-то держит меня. Возможно, я не могу уйти потому, что понимаю: я здесь добровольный посетитель, а не вынужденный обитатель, лишь по одной причине – чудо. Если бы не чудо, я сама, в лучшем случае, была бы в подобном месте, а в худшем – на одном из городских кладбищ, уже много лет назад.

Все готово – аппаратура подключена. Меня слегка потряхивает от волнения.

– Здравствуйте, – тихо начинаю я. – Меня зовут Мадлен, я бывшая наркоманка. Приехала к вам из Алматы. Хочу спеть вам свои песни, быть может, кого-нибудь они коснутся, кому-нибудь помогут, кому-нибудь дадут надежду…

Я уверенно перебираю струны гитары и начинаю петь.

Мне больше не страшно:

Я пою свои песни и рассказываю о своей жизни. И люди слушают очень внимательно и серьезно, в напряженной тишине. Слушают не только мой голос, но сердце. Здесь не солжешь. Эти люди видят тебя насквозь.

Они внимательно слушают мою откровенную повесть о том, как однажды и я была узницей…

Черное море…

Живописный поселок на окраине курортного городка, с пальмами и дельфинами. Наш дом стоял на вершине холма. Панорама внизу была потрясающей: каждое утро солнце выплывало, словно прямо из моря, и каждый вечер медленно и величественно погружалось на морское дно, где-то там, далеко за линией горизонта, оставляя за собой медленно тающую золотую тропинку на бархатной поверхности моря. Виноградники и сады… Ароматный запах цитрусовых… Холмы, утопающие в зелени… Кудрявые пышные деревья… Эвкалипты, магнолии, кипарисы, акации, мимоза… Пьянящие голову ароматы…

Почти целая улица в поселке – дома моих дальних и ближних родственников. Люди здесь открытые и дружелюбные. Ходят друг к другу в гости без приглашения и без особого повода, запросто, на чашку, а то и две-три, настоящего, крепкого, ароматного кофе.

Я мало что помню из тех лет, но все мои воспоминания теплые и нежные, слегка щемящие сердце. Одно из ярких воспоминаний – день, когда я пошла в нулевой класс. Я была так счастлива, что не могла спать. Помню свою первую школьную учительницу, добрую и улыбчивую пожилую женщину в очках в крупной оправе, я была ее любимицей (в первый и последний раз в жизни…) После школы мы носились по поселку босиком, ловили голыми руками рыбу и головастиков в речке Мачаре и строили шалаши. Я была совершенно счастлива. Мне было чуть больше шести лет.

А потом настал праздник – Пасха. Я тогда понятия не имела, что это за праздник и что он символизирует, впрочем, как и большинство взрослых. Но праздник был запоминающимся: куличи разных размеров и форм, с изюмом и сахарной глазурью и разноцветные крашенные яйца. Мы, дети, соревновались – чье яйцо окажется крепче… Были среди нас и хитрецы, которые заранее, предусмотрительно закупили на базаре деревянные крашенные яйца и побеждали нас, наивных. Было весело.

По традиции тех мест в этот праздник было принято чтить память умерших предков. Моя семья и еще несколько близких родственников собрались и на двух машинах поехали на местное кладбище. Помню, как долго мы уговаривали маму поехать вместе с нами, она никак не хотела, как будто предчувствуя что-то… Возвращаясь домой, мы ехали по узкой проселочной дороге, и остановились, чтобы открыть деревянные ворота, преграждающие путь. Навстречу поднимались желтые «Жигули».

Дальше все, как кадры из фильма. Мой отец выскакивает из машины и распахивает двери желтого «жигуленка». Он возмущенно размахивает руками и что-то громко говорит. Позже я узнала, что в машине находился сын моего дяди, который пропал из дома около месяца назад. Родители уже отчаялись в его поисках. Мой папа пытался убедить его ехать с нами, домой, к родителям… Я видела, как распахнулись еще три дверцы «жигуленка», и из них повыскакивали ребята. Они начали бить отца. С нами был всего лишь еще один мужчина, он поспешил на помощь. И на узкой проселочной дороге завязалась жестокая драка. Двое мужчин и пятеро здоровых, явно нетрезвых ребят… Шум, крики женщин, плач детей, спины, лица, руки… Я кидала в дерущихся крашеными пасхальными яйцами и конфетами…

У одного из пассажиров злосчастного «жигуленка» в руках откуда-то появился обрез. Началась стрельба. Несколько выстрелов в воздух, и люди в панике разбежались. Остались только разгоряченные юнцы и мои родители. Один из парней направил обрез на моего отца… Мама с криком кинулась к нему… Раздался выстрел. Мама, сделав несколько шагов, стала медленно оседать…

Помню клубы пыли из-под колес бешенно мчащегося автомобиля, увозившего прочь от меня родителей. Вокруг испуганные лица моих теток, чьи-то крики, закрытые руками рты, непрекращающийся истошный плач моего двухгодовалого братишки и монотонные причитания бабушки: «О, Аствац… Аствац…».

…Несколько месяцев мама лежала в больнице в тяжелом состоянии. Чудом осталась жить. Как только ее выписали из больницы – мы продали свой уютный домик на холме и уехали, как можно дальше…

Я впервые испытала чувство страха. Детство кончилось внезапно.

Мы приехали в большой город, окруженный живописными величественными горами, одетыми в белоснежные шапки. Но город показался мне огромным и серым. Он встретил меня холодом. Казалось, мы не понравились друг другу. Позже, я написала стих: