Читаем Обезьяны и солидарность онлайн бесплатно

Это случилось в ночь со вторника на среду, собственно говоря, уже ранним утром среды. Около трех часов 28 апреля 2004 года, за несколько дней до вступления Эстонии в Европейский Союз, я чуть было не убила человека. С мягким похрустыванием тело скатилось вниз по лестнице Lungotevere Raffaele Sanzio прямо к реке, неприглядное безостановочное движение сопровождалось глухими шлепками туфель и сумки с большой пряжкой, непостижимым образом удержавшейся на сгибе руки. Меж стен, обрамляющих берега Тибра, цвели маргаритки. Темно-лиловое небо пламенело. Пострадавшей женщине было около 50–60, ее звали Клизия. По ее собственному утверждению, она была свободной журналисткой. Клизия скатилась во имя тонкого и деликатного, искрящего и трудноуловимого эстонского вопроса, который в тот вечер сверкнул над кварталом Трастевере, как занесенный топор.

27 апреля в Cinema Nuovo Olimpia на улице Via in Lucina проходил кинофестиваль стран Балтии. Меня пригласил туда Марио, молодой музыкант-холерик, который благодаря всеядной памяти и безграничному фонетическому таланту оказался способен запомнить все — красивые, скабрезные и абсурдные — эстонские фразы, которым я его обучала. Очаровательный малыш Марио, Моцарт Тома Хулца, кутенок с длинными ресницами и абсолютным слухом. Мне было чрезвычайно приятно, что он меня вызвал.

Вечер 27 апреля был красивым и светлым, от чрезмерных возлияний и непрерывной беготни по Villa Ada моя ангина при каждом глотке отдавала в уши, боль искрила синхронно с яркими лучами, просвечивающимися между palazzo. Я была стипендиатом Министерства иностранных дел Италии в римском университете La Sapienza, что вовсе не свидетельствовало о моих личных заслугах, поскольку с этой же стипендией по всей Италии разослали уйму эстонских девушек. Если рядом не оказывалось ни Марио, ни Луки, чтобы переливать в них брожение своей души, — fermento действительно очень хорошее слово, Эудженио Монтале накатывает, даже если ты им не любуешься, — итак, если для моего внутреннего брожения, вызванного теплым климатом, могучими пиниями и архитектурными красотами, не находилось более соблазнительных каналов и если я просто так не разъезжала по городу на маленьких вздрагивающих электроавтобусах, я посещала университет.

В тот вечер я опоздала на сеанс балтийских фильмов, потому что пришла с лекции поэтессы Бьянки Марии Фработты, которая рассказывала об итальянских поэтессах XX века и об их тяжелой жизни. «В антологии итальянской поэзии XX века Винсенто Менгальдо представлена только одна женщина. Кто-нибудь знает, как ее зовут?» — спросила Бьянка Мария, обладательница больших глаз и взгляда, требующего справедливости. У меня это издание имелось, но я не знала. Мне не пришло в голову искать там женщину, какой стыд. «Амелия Росселли», — объявила Бьянка Мария. Ах! Амелия Росселли страдала паранойей, тщетно просила у Горбачева убежища от ЦРУ и в конце концов выпрыгнула из окна дома в Трастевере.

На Via in Lucina я подоспела, когда «Сомнамбула» уже заканчивалась. Из фойе отправила Марио эсэмэску, он вышел и провел меня в зал, его клетчатая фланелевая рубашка пахла поношенной детской вещью. В темном зале Марио время от времени повторял эстонские реплики, которыми я восхищалась, как и красотой главных героев. Этот фильм я смотрела второй раз.

Во время сцены, где смотритель маяка бросается в море, я обратила внимание, что сидящая перед нами полная дама начала ерзать и сопеть. Она встряхивала головой с таким отчаянием, что из ее причудливой прически в виде сердца выпала пара прядей. По прическе я предположила, что она славянка.

Когда в зале зажегся свет, Марио прищурил свои красивые глаза:

— Удивительный фильм. Как он сказал — kuradi elajas?

— Фильм — отражение моей души, — призналась я и хмыкнула. — Поразительно, что ты запомнил именно эту фразу. Мне, кстати, то место тоже нравится. Ты понял, что он сказал?

Я заметила, что у дамы, сидящей перед нами, огненно-рыжие волосы. Марио, взглянув на меня, успел произнести: «В той фразе был „черт“…» — как дама обернулась. Она приближалась к шестидесяти и лицом с упругими взбитыми щеками напоминала снегиря. Тут же выяснилось, что она никакая не славянка: даже не подозревая о том, как развернутся ближайшие события, дама раскрыла рот.

— Что это такое! — потребовала она. — Что это за фильм такой нам показали?

— Эээ… Эстонский фильм, — неуверенно улыбнулся Марио.

Я частенько принимаю подачи, которые не следует принимать, и потому попыталась оперативно сообразить, какими фразами обобщить идею фильма, но не успела ничего сформулировать, как дама уже повысила голос: «Эстонский фильм! Ну, конечно! Значит, это никакой не фильм. Что за Эстония такая, у них там нет никаких культурных традиций, сразу видно».

Марио поморгал длинными ресницами и снова улыбнулся. Я усмехнулась, решив, что происходящее меня на самом деле развлекает.

— И они еще устраивают здесь целый день балтийского кино. Привозят какие-то страны, где столетиями не было истинной культуры. Да они просто не в состоянии что-то предложить. Или вы не согласны?

Мы с Марио, искрясь иронией, переглянулись. И тогда я произнесла по-эстонски:

— Что ты мелешь тут, старая идиотка!

— Что? — переспросила дама, судя по всему, не уловившая последнего интернационального выражения с греческим корнем. Она подалась вперед: — Что вы сказали?

— Я тоже эстонка, — ответила я по-итальянски. От злобы сердце мое мощно колотилось. Я заметила, что позади нас, через пять рядов расположилось представительство эстонского посольства.

Женщина мгновение помолчала. Я чувствовала, что она колеблется. С горем пополам, сквозь стыд и мучения еще можно извиниться. Сказать, что пошутила. Или просто не поняла содержания фильма, что в свое время им в школе ничего не рассказывали о Балтийских странах. Но она, роковым образом, выбрала второй путь.

— Да, по лицу видно, — сказала она. Птичье личико при этом посуровело на нюанс.

Вот как. Ах, значит, по лицу видно. По веснушкам и широкому носу. Синим глазам. Один крестьянин из Piemonte как-то сказал мне, дружелюбно ерничая: «Глянь, я тоже с Востока. У меня тоже синие глаза». Вот вам и представление об арийской породе.

— Невероятно, — сказала я, мотнув головой, и посмотрела на Марио. Тот с улыбкой пожал плечами.

— В каком смысле? Что вы хотите сказать? — возмутилась тетка. — И что же такого в этих Балтийских странах?

— О-о, — начала я с иронией и яростью, но дама продолжала метать громы и молнии:

— Они же так далеко и такие маленькие, и совершенно одинаковые. А теперь, вы представьте только, еще и вступают в Европейский Союз! Что они могут предложить Союзу? С точки зрения экономики — от них одни только проблемы на нашу шею. Что они вообще внесли в Европу, что дали человечеству?

— Замечательно, что вы лично дали Европе так много, — врезала я.

— То, как эстонцы думают… их образ мышления, на самом деле очень художественно и глубоко… Таллинн — ганзейский город, очень красивый… — залепетал Марио, и извиняющаяся улыбка на его лице задела мою душу.

— Из всех этих новоприбывших только в Венгрии есть какие-то признаки культуры, это я признаю, — сказала дама. — Брамс, например. Эстония же ничтожна. Если бы в ней было хоть что-то значительное, это проявилось бы в ходе истории.

— Кто это решает? Подобные вам старушонки? Мне жаль, могу лишь выразить сожаление по поводу того, что система образования Италии в свое время была столь несовершенной. — Я наверняка ступала на скользкую дорожку. Бросив взгляд на представителей эстонского посольства с членами семей, подумала: «Только благодаря вам эта старушенция не получит по зубам!»

— Ах так, вы уже оскорбляете. Но позвольте вас спросить, знаете ли вы Данте?

Марио хихикнул, но опять-таки слишком извиняюще. Меня тревожило, что он, несмотря на фланелевую рубашку, выглядел столь атрактивным.

— Данте? Хм-м… да, слышала о таком, — ответила я с интонацией тинэйджера.

— Видите! Вы знаете Данте, а я не знаю ни одного эстонского поэта!

Я засмеялась.

— «Che’ la diritta via era smarrita»[1], — пробормотал Марио.

— Послушайте, вы сами хоть понимаете, насколько у вас нездоровая логика? Если вы не знаете ни одного эстонского поэта, то, по-вашему, это должно означать, что они не существуют?

— Так назовите мне хоть одного! Если он имеет хоть какое-то значение, я, по крайней мере, слышала его имя!

— Их значение не определяется вашими знаниями!

— Назовите хоть одно имя!

— В честь чего?

— Назовите хоть одно имя!

— Вы их все равно не знаете.

— Скажите, я хочу знать!

Но я, дорогие соотечественники, не сказала. Я не смогла осквернить ни одного имени перед этой мегерой в зале Cinema Nuovo Olimpia. Хрупкие, нежные и чувствительные эстонские поэты, я не выдала вас. На мгновение я ощутила себя стражницей, да, родительницей, у которой вражья сила спрашивает: ну, а есть ли у тебя хорошенькие детки?.. Нет, я не представлю невинные души на обозрение вражьей силы; твоя грубая розовая пасть, надменная чванливая старуха, не будет их безжалостно глодать. Ни одного невинного имени не позволю я жевать этому рту.

Вместо этого, подрывая свои собственные принципы, исключительно из искреннего желания защитить вас, соотечественники мои, я заявила:

— Думаю, что и итальянскую культуру я знаю лучше вас.

— Итальянская культура имеет всемирное значение!

— Именно. Как и эстонская культура. А что вы о ней знаете?

— О чем?

— Об итальянской культуре! О своих современниках, например. Назовите хоть одно имя! Кого вы знаете из современных поэтов?

Ну, тетя, выкладывай теперь ты свои имена.

— Из современных поэтов… для меня значителен прежде всего Дино Кампана. Его «Canti orfici»[2]. Одно из выдающихся творений современной поэзии! — эти слова она произнесла с лицом фарисея, наслаждающегося искусством.

— Ха-ха-ха! «Canti orfici»! Современная поэзия? В каком году был напечатано первое издание? — Замолчи, сказала я себе, ну что ты каркаешь. Замолчи, прежде чем сама превратишься в гипсовую статую.

— В каком году… Какое это имеет значение… — Дама впала в замешательство.

— В 1914-м! А сам Кампана умер в 1932-м в сумасшедшем доме. И это последняя современная поэзия, которую вы знаете?

Так. Вот я уже и закоснела, теперь меня можно разбивать. Пожалуйста, создала основу, устойчивую ценность, идиотка. Узурпаторша. Постфашистка. Сама ничего не знаю, но принимаю за основу необходимость знаний. В задницу.

— Хорошо, если вас интересует современность, то почитайте Пазолини.

Вот как. Ах, значит, «почитайте». Ну что ж, вперед, головой об стенку. Я чувствовала своеобразное упоение от своей наглости.

— Пазолини? Хмм. Имя кажется знакомым. Возможно, я его даже переводила. А вы не прикончили его около двадцати лет назад? Если точнее, то восемнадцать с половиной. — О-о, можно ли стать еще тупее!

Нет такой книги, которую необходимо прочитать. Нет. Если культуру следует знать, то лишь по практическим причинам, все остальное жестоко. Это подвижное вещество, позвольте ему двигаться! Руки мои задрожали. Им необходима была какая-то тяжесть.

Следует ли своего противника более уважать, чем терпеть — респект или толерантность, — неужели произвол уважения благороднее и устанавливает с другим более честную связь? Но когда можно занести топор? Когда можно решить, что ты имеешь дело с врагом, который хочет войны? Что это я тут развожу? Что?

Но я все больше входила в дурацкий кураж, была готова расшибить голову о стену и желала лишь одного, чтобы симпатичные товарищи из посольства не услышали моего дебоширства.

— Теперь давайте сделаем так, что я назову какое-то имя из своей дорогой итальянской культуры, а вы должны будете угадать, кто это — писатель, композитор или художник!

В результате собственного сумасбродства одновременно с упоением я почувствовала тошноту. Вот таким неприглядным образом захватывают власть для Эстонии. Марио тихонечко хихикнул и прошептал: «Молодец!»

— Ну, например, кто такой Маурицио Кателлан? Франко Донатони? Валерио Магрелли?

— Вы называете малоизвестные имена, каких-то маргиналов, скорей всего, просто ваших знакомых. Более широкого значения они не имеют.

— О да. Значительно лишь то, что известно вам. — Хотела добавить «коровьи мозги», но смогла сдержаться. Голова моя гудела и пылала.

— Как вы можете подозревать меня в необразованности при том, что я владею пятью языками. Занимаюсь журналистикой. Меня зовут Клизия, как и возлюбленную Монталя, если вам случайно известно.

— На самом деле Клизию звали Ирмой. — Слишком красивое имя было у бабенции.

— Ах, значит, вы работаете журналисткой? А в каком издании? — поинтересовался Марио. По-моему, он спросил об этом слишком нормальным, располагающим тоном. Он не давал ясно понять, на чьей стороне воюет. Я поняла, что ситуация и все ее участники безнадежно нелепы.

— Сейчас я свободный художник, — ответила Клизия. Ее лицо приобрело чрезвычайную строгость. — Но я писала статьи даже для «Corriere»[3].

— Внимание! Прошу внимания! — провозгласил симпатичный упитанный мужчина в темно-синем костюме. — Продолжаем наш киновечер. Нам крайне приятно представить вам произведение исторического значения: сейчас мы посмотрим первый художественный фильм Эстонии «Медвежья охота в Пярнумаа», созданный в 1914 году.

— Почему мы смотрим этот фильм? Что он там сказал? Значительное произведение эстонского киноискусства? — переспросила Клизия Марио.

— Да. Первое, — уточнил Марио. Я прижала ладони к пылающим щекам, пытаясь остудить их.

После «Медвежьей охоты» стали показывать эстонские мультфильмы. Мне захотелось выбраться из «Олимпии». Выпить вина, несмотря на воспаление уха. Я встала, Марио помог мне надеть кожаную куртку. Он попрощался с Клизией с подобием улыбки на лице. Судя по всему, он не мог иначе. Я едва кивнула, я чувствовала себя стошнившей и кивающей пакету для рвоты. Клизия извлекла из меня наружу наихудшее, вывернула мою изнанку; так ничего и не решив, я предала саму себя, хотя, с точки зрения эстонской культуры, вовсе нет.

На Piazza del Parlamento в лучах вечернего солнца мы обменялись парой слов с работниками посольства, Марио своими экстравагантными эстонскими выражениями и сердечностью произвел на них впечатление. Затем мы вдвоем зашагали в сторону Сатро de’ Fiori. Мы оба проголодались. На Corso del Rinascimento, обучая Марио новым непристойностям, касающимся женщин, я чуть не попала под мопед.

Мы поели в траттории, слева от статуи Джордано. Я заказала реппе all’arrabbiata, перец чили благотворно влиял на мои воспаленные уши и горло. Марио заказал gnocchi al burro e salvia. К нам присоединился друг Марио Витторио, молодой режиссер-марксист, который загадочно улыбался и уходил от разговора, когда я пыталась распалить костер риторикой левых.

Мы рассказали ему о кино и о Клизии.